Я обрадовался, а поверить боюсь. Копылов говорит:
– Пойди, поклонись сосне, тебя защитившей, – показывает руками угол разлета осколков от места взрыва до места, где я стоял.
Дерево преградило смертоносную траекторию, на войне всякое бывает. Случай с красноармейцами Самусенко и Дроновым не остался без внимания, командир лейтенант Савинов приказал сменить огневую позицию батареи. Эту немцы засекли, теперь один-два наших выстрела, жди артналета или бомбежки.
По новой, так по новой. Труда много, макушки сосен, мешающих полету снаряда, надо срубить, данные стрельбы переподготовить, вырыть окоп для пушки, ровики для укрытия личного состава, оборудовать блиндажи для начальства, землянку для расчета, отдельно ниши для снарядов. Кроме этого надо быть в постоянной готовности к открытию огня. Тут проклятая «рама» висит, высматривает, вот и рвем жилы днем и ночью. Не успели сделать третью часть работы, как:
– По дзоту противника, осколочными, огонь! Левее 0-03, три снаряда, фугасным, беглый огонь!
Это проверка на профессионализм нашего расчета.
– Молодцы, – передают похвалу с наблюдательного пункта.
Вечером командир ушел на рекогносцировку местности, поставлена задача уничтожить дзот с пулеметом. Изучаем Боевой устав артиллерии (БУА), где расписаны действия при стрельбе прямой наводкой. Ночью опять вырыли окоп для пушки, окопчики для личного состава. Командир орудия целый день тренировал расчет. Выехали, установились, светает.
– Орудие, огонь! Огонь!
Цель поражена, уносим ноги на основную позицию, здесь затишнее.
До тебя мне дойти нелегко
Нас позвали в командирский блиндаж, вслед приходят бойцы других орудий. Даже стены выложены сосновыми бревнами, четыре наката, все сосна.
– Красота какая, – говорит новенький батареец, – тут и воздух особый.
– Блиндажик что надо, – похваляется связист, – одних сосен перетягали стволов 60.
– Хоромина, даже запаха наших спин не слышно. Не говоря уже о портянках, – острит прокудной Зюзин.
Набилось битком, шишке сосновой упасть некуда, хвойный аромат вытеснен нашим, солдатским. Командир батареи, входя в блиндаж, сообщил, что в поощрение личному составу командование прислало концерт, артисты – воины Красной Армии. Добавляет:
– Артистов четверо, девушка, к сожалению, одна.
Одергиваются гимнастерки, подтягиваются поясные ремни. Те, кто имел прическу, поплевали на руки, «причесались», командирам разрешалось носить волосы, они с удовольствием отращивали чубы. На пороге блиндажа появляется миловидная королева землянки. У нее обворожительная улыбка, раскрытые, улыбающиеся глаза, хороша, проста, как сосенка. Ладно сидит гимнастерка, недлинная юбочка, сапожки, пилотка набекрень. Если что по форме отличало от бойцов, так это сильнейший перехват талии ремнем, да еще вздыбившееся «двух девственных холмов упругое движенье».
Появился немолодой, солидный, с выхоленным лицом, в военном обмундировании, но явно невоенный человек. Передернулся лицом, не мог скрыть неприятного ощущения нашего аромата. Растянув меха, наигрывая мелодию «Москва моя, страна моя, ты самая любимая», спустился баянист.
Замкнул колонну длинноногий красноармеец, вертлявой походкой идет, как на шильях. «Немолодой солидный» оказался чтецом-декламатором, под звуки баяна наизусть читает речь И.В. Сталина:
– Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ великих предков Александра Невского, Дмитрия Донского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова.
Тут невдалеке: «Тра-ах», – разорвал воздух немецкий снаряд.
– Шали-ит, – успокаивающе шепчет старший сержант.
– Пристреливается, – лотошит, слабодушничает хозвзводник.
– Продолжайте! – обращаясь к артистам, спокойно говорит командир батареи.
Взрывы ушли в глубь леса.
– Кому-то музыка смертная … – обронил сполошный Зюзин.
– Замолчи ты, – послышалось сразу несколько голосов.
Концерт продолжился. На сцене появился «пленный фриц», вертлявому и не нужно было перевоплощаться, очень схож с ролью. Фашиста изобразил – мхатовцы позавидовали бы, – нахальный, с жестами коричневорубашечников, часто не к месту орал: «Хайль Гитлер, Ленинград капут!» В то время пленные немцы были еще в диковинку, мы смеялись взахлеб. Чтец читает отрывки из статей Ильи Эренбурга, Михаила Шолохова, Николая Тихонова, декламирует стихи фронтовых поэтов Чивилихина, Шубина. Умело произвел, ничего не скажешь. Звучал призыв: «Убей немца! Если ты его не убьешь, он тебя убьет». Взрывные слова Эренбурга, задушевные Шолохова укрепляли веру в победу:
Мы, видавшие смерть на Волхове,Прокаленные до седин,Побываем в зверином логове,С боку на бок качнем Берлин!
Что ни слово, то в цель. На порожек взбирается певунья, всех обворожила, поднялась, как птица на крыльях, кто его знает, откуда у женщин такая сила. Как-то изменившись, превратившись во фронтовую Золушку, исполнила несколько лирических песенок про горькую девичью судьбу на войне без милого. Когда запела: «И у детской кроватки тайком ты слезу утираешь», у меня, как у многих, защемило, заныло, нахлынуло. Как дома Катюша, как дочь годовалая, Верочка, бабушка Алексеевна с внуком, сыном моим Володюшкой, живы ли, в оккупации ведь? Глянул на своего товарища Копылова, он нагнул голову пониже, видно, как вздрагивают плечи, затылок, такой сбитень, а расслабился.
Певунья объявляет:
– Спою вам, друзья мои, новую песню, родившуюся на войне, в землянке, она так и называется – «Землянка».
Под аккомпанемент баяна запела бархатным, каким-то новым голосом. Звучали надрывные нотки, голос, слова песни рвались в душу, захватили всю без остатка: «До тебя мне дойти нелегко, а до смерти четыре шага». Каждое слово чувствуешь, каждый образ видишь, опасность воспринимается обостренно, такой, как есть в действительности. Душа заполоняется жаждой жизни, стремлением видеть дом, жену, детей, родных. Чувствую, что вот-вот сорвусь, насилу выдержал. Старший сержант Рубежанский, казавшийся дотоле железным служакой, изменился в лице, комкает, мнет видавшую виды пилотку. То поднесет ее к глазам, будто бы рассматривая звездочку, то повернет с боку на бок, борется, крепится, слез сдержать не может, текут, неудержимые.
Командир третьего орудия, облокотившись на спину впереди сидевшего красноармейца, прикрыл лицо рукавом гимнастерки, тоже плачет. Подобное было со многими. Актриса была умницей, увидела, что натворила, запела другую, веселенькую песенку. Душу отпустило, ком в груди отмягчал, а слова, мелодия «Землянки» вошли прямо-таки в кровь солдатскую, благодарности артистам не было конца. Идем с Копыловым в свою землянку, он говорит:
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
