Я сказал:
– Приветствую тебя, повелительница, во имя того бога или богини, которую здесь чтут превыше всех. Я думаю, ты служишь могучему божеству, и прохожий обязан тем или иным способом выразить ему свое уважение, прежде чем проследовать дальше.
Она ответила по-эллински – неторопливо и с минойским акцентом:
– Воистину благословенно твое путешествие, и здесь завершается оно.
Я в удивлении уставился на нее. Она говорила как бы приготовленные для нее слова; за всем этим словно бы угадывалась какая-то другая женщина. Я проговорил:
– Повелительница, я чужой в ваших краях, и путь мой лежит в Афины. Должно быть, ты ждешь прихода известного мужа, вождя или, возможно, царя.
Тут она улыбнулась. И люди подступили поближе, переговариваясь, но не в гневе, целиком обратившись в слух, как те пастухи у костра.
– Есть только один путь, – произнесла она, – который проходит каждый муж: он выходит из Матери Део, чтобы совершить положенное, а потом она простирает руку и забирает его домой.
Итак, в этом краю исповедуют старую веру. Почтительно прикоснувшись ко лбу, я проговорил:
– Все мы ее дети. – Интересно, что может понадобиться Матери Део от меня такого, о чем уже знает весь город?
– Но некоторым мужам, – продолжала она, – предначертана более высокая судьба. Как и тебе, незнакомец, что пришел к нам во исполнение обетов в день, когда должен умереть царь.
Теперь я понял, но не показал этого, – чтобы справиться с растерянностью, нужно время.
– Досточтимая госпожа, – отвечал я. – Если знамение требует смерти твоего повелителя, при чем тут я? Какой бог, какая богиня разгневаны? Никто не оплакивает усопших, не видно голодных, и дым не пятнает небо. Что ж, слово за ним. Но если он хочет принять смерть от меня, пусть сам и пришлет за мной.
Она нахмурилась:
– Что может решить муж? Жена рожает его; он вырастает, разбрасывает семя, подобно траве, и падает в борозду. Лишь Матерь Део, что порождает мужей и богов и вновь собирает их, остается возле очага вселенной и живет вечно. – Она подняла руку, и окружающие ее женщины отступили назад, а мужчина шагнул вперед, дабы принять у меня коней. – Пойдем, – сказала она, – готовься к борьбе.
Я обнаружил, что иду возле нее. Вокруг нас волнами на мелководье перешептывались люди. Опутанный их ожиданием, я ощущал себя не самим собой, но тем, кого желали видеть во мне. Нельзя представить всей силы этих древних мистерий, пока не окажешься вовлеченным в них.
Безмолвно шествуя рядом с царицей, я вспомнил, что говорил мне некий муж о земле, соблюдавшей обычаи, подобные здешним. Он утверждал, что в таких краях нет обряда более трогательного и возвышенного в глазах народа, чем смерть царя. «Вот он восседает в славе и золоте, на вершине удачи; и тут является вершитель его судьбы – иногда скрыто и тайно, иногда отмеченный знамениями перед народом. Иногда люди узнают об этом раньше самого царя. Столь значителен этот день, что всякий очевидец его, снедаемый горем, страхом или мучимый какими-то бедами, очищается от них жалостью и ужасом; он уходит прочь успокоенным и засыпает с миром. Даже дети ощущают это, – говорил он. – Сельские пастушки, что не могут оставить ради зрелища свое стадо, будут играть, песнями и жестами изображая смертный день царя».
Мысль эта снова пробудила меня. «Что я делаю? – думал я. – Локон с моего чела был отдан Аполлону. Я служил Посейдону, бессмертному супругу Матери Део и повелителю ее. Куда ведет меня эта женщина? Чтобы убить мужа, в свой черед убившего кого-то в прошлом году, и в течение четырех времен года возлежать с нею на ложе, дабы благословить урожай? А потом, встав с моего ложа, она приведет ко мне моего убийцу? Неужели это моя мойра? Она, быть может, и видела знамение, но мне-то ничего не явилось. Нет, это бред землепоклонников ведет меня, словно царь-коня, одурманенного маком. Как же освободиться?»
И тем не менее я поглядывал искоса на нее, как муж на жену, что будет принадлежать ему. Лицо ее оказалось слишком широким, рот, пожалуй, не очень красивым, но стан напоминал пальмовый ствол, ну а груди оставили бы холодным разве что мертвеца. Минойцы из Элевсина смешивали свою кровь с соседями из эллинских царств; у этой женщины были волосы и фигура эллинки, но не лицо. Ощущая на себе мой взгляд, она постаралась шествовать прямо, с высоко поднятой головой. Бахрома алого зонтика то и дело касалась моих волос.
Я подумал: «Если отказаться, эти люди могут разорвать меня на куски. Я – сеятель их урожая. И госпожа эта, Хлебное поле, будет в большом гневе». Кое о чем можно догадаться по тому, как женщина ступает, даже если она не глядит на тебя. «Она жрица и знает чары земли, и от ее проклятия не избавиться. Матерь Део уже положила на меня глаз. Я появился на свет, чтобы смягчить ее гнев. К этой богине нельзя отнестись легкомысленно».
Мы вышли на дорогу, ведущую к морю; поглядев на восток, я увидел холмы Аттики, высушенные летним солнцем и поблекшие под его лучами… К полудню я бы добрался до них. Но разве можно явиться к отцу и сказать: «Женщина звала меня на бой, но я убежал». Нет! Судьба привела меня сюда, чтобы участвовать в схватке двух жеребцов, как поставила прежде на моем пути Скирона-разбойника. Так буду же делать то, что требуется от меня, и положусь на богов.
– Госпожа, – сказал я, – мне еще не приводилось бывать по эту сторону Истма. Назови мне свое имя.
Глядя прямо перед собой, она негромко ответила:
– Персефона.[48] Но мужам запрещено его произносить.
Тогда, подойдя ближе, я проговорил:
– Имя для шепота и для тьмы.
Она промолчала, и я спросил:
– А как зовут царя, которого я должен убить?
Она с удивлением поглядела на меня и ответила небрежно, словно я спросил о бродячем псе:
– Кличут его Керкионом.[49]
Какое-то мгновение я даже думал: она скажет, что у царя нет имени.
Неподалеку от берега дорога начала подниматься к плоской открытой площадке у подножия скалистого крутого обрыва. Ступени вели вверх к террасе, на которой стоял дворец – красные колонны с черными основаниями, желтые стены. Ниже дворца скалы были подрублены, неглубокая пещера выглядела темной и мрачной, узкая расщелина уходила в недра земли. Ветерок доносил оттуда запах гниющей плоти.
Она указала на ровную площадку перед ней и сказала:
– Бороться будете здесь.
Я заметил, что и крыша дворца, и терраса полны народа. Те же, кто следовал за нами, разошлись по склонам.
Поглядев на расщелину, я спросил:
– А что случается с проигравшим?
Она ответила:
– Он возвращается к Матери. Осенью во время сева плоть его смешивается с землею полей и преображается в хлеб. Счастлив тот муж, который в расцвете юности познает удачу и славу, чья нить жизни прервется прежде, чем горькая дряхлость завладеет им.
– Он и в самом деле был счастлив, – заметил я, поглядев ей в глаза.
Она не покраснела, однако вздернула подбородок.
– А этот Керкион… мы сойдемся с ним в схватке? Я не должен буду убивать его, как жрец убивает жертву? – Я не видел ничего хорошего в том, что муж не сам выбирает свой срок, и обрадовался, когда она качнула головой. – А как насчет оружия? – спросил я.
– Лишь то, которым снабдила мужчину природа.
Оглядевшись, я проговорил:
– Быть может, среди твоего народа отыщется муж, который объяснит мне правила?
Она вопросительно поглядела на меня. Я решил, что причиной тому – моя эллинская речь, и повторил:
– Каковы правила поединка?
Подняв брови, она ответила:
– Закон один: царь должен умереть.
Потом на широких ступенях, поднимавшихся к цитадели, я увидел его, шагавшего мне навстречу. Царя я узнал сразу – потому что он был один. На ступенях толпились люди из дворца, но все они торопливо расступались перед ним, словно бы смертью можно заразиться.
Он был старше меня, черная борода уже спрятала щеки. Не думаю, чтобы ему было меньше двадцати. Он поглядел на меня сверху вниз, как на мальчишку. Я это заметил. Стройный, жилистый, как горный лев, он был высок для минойца – чуть повыше меня. Жесткие черные волосы, слишком толстые, чтобы завиваться в кудри, гривой прикрывали его шею. Встретившись с ним глазами, я подумал: «Он стоял на моем месте, и муж, побежденный им, оставил свои кости под этой скалой». И отметил для себя: «Он не согласен на смерть».
