Всех окружающих меня: ведь среди них не осталось единственного человека. Мамы, ради которой стоило
жить.
Я ненавидел их, презиравших меня за никчемность и неприспособленность к жизни. Ведь они
принуждали меня жить, подчиняясь их законам.
О, если бы я нашел в себе силы сломать сам этот мир людей! Изменить его так, чтобы меня больше никто
никогда не посмел унизить. Чтобы я сам диктовал свою волю и единым движением руки...
Впрочем, это уже излишне.
Мне не нужно было от жизни ничего. Только уйти в иллюзорный мир своих картин и творить его по
своему желанию.
В свой мир, не имеющий ни чего общего с миром людей.
Из которого я не мог сейчас вырваться...
Господи, до какой же степени я ненавидел сейчас этот реальный, настоящий, загнавший меня в угол мир.
И если бы имел возможность -- уничтожил бы его одним махом. Пусть вместе с собой -- зато и вместе с
остальными, нанесшими мне непоправимые обиды и потери...
Я потряс головой.
Мне было плохо.
Очень плохо.
Но работа не ждала.
Если я хотел оставить за собой право именоваться художником.
Трясущимися руками я бросил на картон недостающие линии.
Открыл ящичек с красками, послюнил кисточку и принялся накладывать легкий фон.
Работа отрезвила меня.
Голоса в гостиной ушли за ватную стену.
Или это явились люди из похоронного бюро, привезли маму и, выгнав родню, принялись устанавливать
гроб в надлежащем месте?
Не знаю.
Но в голове моей тихонько зазвучали тонкие серебряные молоточки.
Сначала чуть-чуть, потом сильнее и сильнее.
И вот уже это были не молоточки -- а целый оркестр.
Мощный симфонический оркестр, игравший Вагнера.
Я помню, как полтора года назад, когда я еще вовсю тешил себя иллюзией "вольноопределяющегося", мы
с моим другом-римлянином и слушали Вагнера.
Тогда в опере давали "Валькирию".
Эта нечеловеческая, чудовищная музыка воспринималась мною уже не как нечто отдельно сущее, но
вместе с мощным эстетическим зарядом на некоторое время оторвала меня от земли, заставила забыть свое
несправедливое прошлое и нынешнее существование. Дала возможность подумать о будущем -- и оно на
секунду мелькнуло ошеломительным и прекрасным.
И сейчас, слыша в голове несуществующего Вагнера, я быстро доделал рисунок.
Положил кисть, отодвинул картон от себя, чтобы взглянуть на результат...
И ужаснулся, увидев странную и страшную вещь...
Незабудки уже на стояли сухими.
В стакане появилась вода.
Но она почему-то была красной.
Цвета той иссушающей меня ненависти, приступ которой я только что испытал.
Как получилось, что вместо черной и голубой красок, которые требовалось смешать, чтобы нанести
легкий серый фон прозрачной жидкости, я положил красную?
Но вышло ужасно.
Или... Или с каким-то странным намеком.
Вода впитала красный свет заката.
Заката маминой жизни.
И моей тоже.
Ведь я, которого даже мама порой называла "ненормальным", не мог назвать себя дураком.
И понимал, что с уходом мамы лишился источника силы и веры в себя.
И вряд ли решусь в третий раз штурмовать академию. Где меня уже не допустили к экзаменам. А если и
решусь, то опять провалюсь, причем с еще большим треском.
Закат, только закат.
Мама умерла, с нею уходит моя собственная жизнь.
А ну и пусть, отчаянно думал я, рассматривая рисунок.
Даже я, отрешенный от мира художник, давно чувствовал, что воздухе неспокойно. Все предвещало
большую войну. Которая случится не сегодня-завтра.
Знал я также, что ввиду найденных у меня психических отклонений и общей слабости здоровья меня
наверняка признают негодным и не возьмут по призыву, а отправят в какую-нибудь нестроевую часть.
Вагнер опять ревел во мне...
Меня - в нестроевую?
Этому не бывать.
Я знал, что с началом войны я обязательно прорвусь добровольцем в действующую армию, чего бы мне то
ни стоило.
А попав туда, буду лезть в самое пекло. На рожон и под пули. На любой войне всегда нужны люди,
которым нечего терять. И такой человек, как я, окажется чрезвычайно ценным.
А мне терять в самом деле нечего.
Умерла мама.
Умерла моя надежда стать художником.
А не имея надежды стать кем-то, прославить свое имя и оставить его в анналах истории, просто незачем
жить.
И я буду воевать так, чтобы пасть смертью храбрых.
Чтобы спокойно поживающей сестре пришло с фронта извещение.
О том, что сын ее отца -- никчемный слюнтяй, большеглазый истерик, льющий слезы и убежавший со
смертного одра собственной матери -- в самом деле герой. Спасший жизни десятку человек.
Да. Будет именно так.
Но...
Но я знал, что на войне все часто случается наоборот.
Погибают стремящиеся выжить.
И остаются невредимыми те, кому жизнь не нужна.
И я имею реальный шанс вернуться назад с той, еще не задуманной даже самими политиками войны.
Так может продиктовать моя карма.
Живым. И, возможно, невредимым.
Только уже иным, нежели теперь.
Иным...
Красная злоба на мир никуда не уйдет; искалеченное детство не забудется никогда.
Но у меня появятся силы.
И вот уж тогда я покажу всем, на что способен невостребованный художник. Отвергнутый
родственниками человек, закрывшийся сейчас в своей душной каморке над листком картона с незабудками.
Я снова взглянул на рисунок.
Вода по-прежнему была красной.
Но теперь она налилась не закатом, а рассветом.
Рассветом моей собственной новой -- еще не ведомой, но уже предугадываемой жизни.
Жизни, в которой я наконец встану в полный рост.
И отомщу всем и за все.
Судьбе и людям.
И всему миру, так не любящему меня сейчас.
Я уничтожу до основания весь ваш лживый ханжеский мир, -- с ненавистью думал я, слыша сквозь дверь
вернувшиеся голоса родственников.
Где в цене лишь внешняя добродетель и никто не знает о человеческих чувствах.
Я сделаю так, что все вы будете ползать на коленях и поклоняться мне -- мне, мне, неудавшемуся
художнику, перевернувшему все ваше бытие.
Я устрою вам такое, что вода в самом деле станет красной, только не от солнца, а от пролитой крови. И не
только в моем нарисованном стакане...
Я прищурился, и передо мной заволновались целые моря крови. В ушах звучал уже не Вагнер, а рев толпы.
Откуда-то текла сила неведомого рока, которая влекла меня куда-то далеко. Куда -- я и сам еще не знал.
Сквозь меня, сотрясая мое тело, проносились апокалиптические картины.
Я вызвал какую-то небывалую бурю в своей душе. Шторм и бурю, каких не испытывал никогда прежде.
Картины чудовищных разрушений, уничтожавших и одновременно очищавших поганый людской
мирок, были настолько сильными и страшными, что я, кажется, потерял сознание.
Всего на миг.
Несмотря на то, что уроды доктора привыкли признавать меня ненормальным.
Я тут же вернулся обратно. И помнил все виденное.
И разум мой был яснее ясного.
Я знал, что все нужно делать по порядку.
Строго по порядку.
Тогда все получится.
Моря крови и буря апокалипсиса, и я на вершине мира -- все это пока впереди.
А сейчас мне нужно подписать законченный рисунок.
Пусть его не увидит больше никто: я выберу момент и тайком от всех положу его в мамин гроб. Под
маленькую подушечку, на которой покоится сейчас ее невесомая голова. Пусть эти три голубых незабудки в
красной воде так и истлеют вместе с картоном в медленно гниющем гробу... Пусть.
Но ничто сделанное мною не может оставаться безымянным.
Я всегда аккуратно помечал любое свое произведение.
Причем своим настоящим именем.
В отличие от одноклассников, которые на подбор писали стихи и печатали их в местных газетах под
немыслимыми псевдонимами.
Я любил свое имя и не стыдился его.
Даже фамилию свою любил, несмотря на то, что она досталась от ненавистного отца. И подписывался я не
инициалами, а полностью, не сокращая ни единой буквы.
Потому что отец -- это отец. А я -- это я. Между нами пропасть.
Я не сомневался, что несмотря на преграды судьбы, сумею прославить свою фамилию.
Если даже не как художник, то все равно как-то иначе.
Но так, что весь мир будет знать мое имя. И содрогаться от самого его звучания.
Я выбрал самую тоненькую беличью кисточку, помусолил ее, набрал темно-коричневой краски и
аккуратно поставил в левый нижний угол картона год завершения -- сегодняшний: 1908.
А рядом с такой же тщательностью вывел свое имя: Адольф Гитлер.
121
121
