И менее чем через два года — прозвучало в жизни. К чему это привело, мы знаем. Избитая донельзя фраза: "Точку в романе поставила жизнь" — но как подходит к творению Карела Чапека!
…Последние месяцы жизни крестный отец роботов проводит в неустанной борьбе с их "реальными воплощениями" — теми, что со свастикой на рукавах. Спустя ровно три года после начала публикации романа в газете — судьба подгадала: день в день — прикованный к постели Чапек заканчивает статью под названием "Защитим жизненные интересы республики". И в тот же день, 21 сентября 1938 года, правительство Чехословакии отвечало на ноту Англии и Франции — умиротворители поддерживали наглое требование Гитлера об отторжении Судет.
Последствия Мюнхена раскручивались как туго сжатая пружина, и великий провидец вправе был ожидать самого скверного. К счастью для него — не дожил…
Судьбу Карела Чапека, дотяни он до 15 сентября следующего года, когда гитлеровцы вошли в Прагу, нетрудно угадать. Задолго до начала войны местные пронацистски настроенные круги грозили ему концлагерем. Можно не сомневаться, угрозу бы привели в действие (эсэсовцы отыгрались на его брате Йозефе, замученном в концлагере Бельзен-Берген накануне капитуляции). Но вскоре после мюнхенского сговора, который он предчувствовал, писатель умер.
Случилось это на рождество, когда люди еще поднимали бокалы, поздравляя друг друга с наступившим праздником. Кто мог подумать, что наступающий год будет первым годом мировой войны! Смерть чешского писателя, по словам историка фантастики, была "просто атомом той общей тьмы, что неудержимо наползала на Европу"[73].
Памфлет американца Синклера Льюиса появился в совершенно иной обстановке, нежели книга Чапека.
Досье по теме "Канун":СИНКЛЕР ЛЬЮИС
1885–1951
Видный американский писатель XX века, автор многих классических романов об американском "среднем классе": "Главная улица" (1920), "Бэббиты" (1922) и др. Бросил учебу в Йельском университете, чтобы примкнуть к группе социалистов. Первый среди американских писателей лауреат Нобелевской премии (1930).
Вслушайтесь еще раз, произнесите про себя название романа Синклера Льюиса. "У нас это невозможно"…
Карел Чапек, какую бы сугубо фантасмагоричную форму он ни выбрал для своей книги, рассказывал о вещах, европейскому читателю уже знакомых. Его американский собрат по перу заведомо шокировал соотечественников. Стоит представить себе среднего читателя той поры, чтобы немедленно вспомнить бессмертное гоголевское: "Но что страннее, что непонятное всего, — это то, как авторы могут брать подобные сюжеты. Признаюсь, это уж совсем непостижимо, это точно… нет, нет, совсем не понимаю. Во-первых, пользы отечеству решительно никакой; во-вторых… но и во-вторых тоже нет пользы"[74].
Слова сказаны совсем по другому поводу — но и здесь удивительно к месту.
Мысль Льюиса и вправду отдавала кощунством. Фашизм — и где, в "оплоте демократии"?! Нелепость, клевета… словом, какая-то вредная фантастика. Персонажи романа твердят заученные с детских лет заклинания: "У нас это невозможно" — а вокруг льется кровь и рушатся демократические устои, в которые столь уверовали жители этой страны. В финале мы видим Америку, превращенную доморощенными "сверхчеловеками" в свалку людских отбросов, разобщенную и задавленную террором, где на свободе лишь подонки и подхалимы; те же, кто не согнулся, — прячутся, убиты, замучены в концлагере… Все, решительно все возможно в Америке!
Европейцы тогда уже могли познакомиться с непременными подпорками "корпоративного государства", которым в романе искушал американскую нацию сенатор-демагог Уиндрип: погромами и лагерями. Можно было представить и дальнейшую эволюцию фашистского режима. Собственно, после "ночи длинных ножей", поджога рейхстага и развернутого вслед кровавого террора в Германии и представлять было нечего — достаточно читать газеты.
Художественный прогноз Синклера Льюиса заключался в другом. Он подробно исследовал "интерьер" фашистского здания, осветил явление изнутри. В глубине человеческой души как раз хранятся кирпичики, из которых сооружено это мрачное здание: молчаливое соглашательство тех, кто пасует перед наглой поступью невежд и бандитов.
Вспомним фразу Чапека о "заговоре образованных людей" (на память приходит еще умный фильм итальянского режиссера Бернардо Бертолуччи "Конформист"). Издатель провинциальной газеты Джессэп из романа Льюиса тоже поначалу исповедует философию бытия над схваткой; во всем облике, в высказываниях и поступках Джессэпа сквозит нескрываемое гордо-ироничное презрение интеллектуала к обезумевшим недоумкам… Однако после их прихода к власти, насмотревшись всякого и побывав в концлагере, Джессэп разительно меняется: интеллигент выбирает "свою" сторону баррикады. Берет в руки оружие.
Буржуазный либерал, на глазах превращающийся в сознательного, закаленного подпольщика-антифашиста, — вот кого разглядел в дымке недалекого будущего Синклер Льюис.
Не его вина, что в родном отечестве не вняли словам пророка. Как ни старался писатель подчеркнуть реальность, пусть потенциальную, изображаемых им картин, вот уже полвека американская литературная критика упорно рассматривает роман как политическую "агитку", и не более того. Действительно, в 1934 году автор хотел своим романом проголосовать за переизбрание Рузвельта. Но в процессе работы книга зажила своей жизнью, раздвинув рамки первоначального замысла. Не заметить этого в романе Льюиса можно только при активном нежелании смотреть.
Между тем американский писатель разглядел в окружающей жизни многое. В частности, надвигавшуюся войну. На страницах романа она не успела разразиться, но после прочтения книги в душе остается ощущение неизбежности ее.
Кровные узы связывали поднимавший голову фашизм с войной,
Опыт столетия подтвердил, и не единожды, прогнозы Чапека, Льюиса и других выдающихся провидцев.
Когда к власти приходит фашизм, военная агрессия против соседей не заставит себя ждать. Как бы конкретно ни складывался "новый порядок", во все времена, на любой почве фашизму никуда не деться без военных притязаний.
Не была исключением и Германия. "Военно-силовые, геополитические доктрины прошлого играли теперь чисто социальную роль. Нацизм как бы втягивал их в себя, поглощал в непомерных размерах, выдавал в концентрированном виде. И он не мог иначе. В другом случае его диктатура не удержалась бы и года, и расовые и геополитические теории, как и все другое, так и остались бы достоянием философии, не выходящей за пределы пивных. Формой существования фашизма могло быть только военное насилие. И без него германский нацизм не был бы самим собой. Он распался бы"[75].
Горькую истину о том, что в XX веке дракона не умиротворить никакими жертвами, художники хорошо понимали уже в первые десятилетия века. У лучших из них, по крайней мере, иллюзии отсутствовали; внутренняя убежденность подсказывала деятелям культуры, что первыми, кого пожрет чудовище, будут как раз подстрекатели, те, кто его натравливал на соседей. Мрачное пророчество Карела Чапека начинало сбываться.
К скверным предчувствиям подталкивало все: и первые внутриполитические авантюры гитлеровской партии, и громогласные заверения ее лидеров о реванше, о возвращении "старой процветающей Германии", и, наконец, разрыв Версальского мира и начавшаяся бурная индустриализация страны, перевод ее экономики на военные рельсы.
Литература на континенте чутко уловила это предощущение всемирной катастрофы. У Герберта Уэллса в "Самовластье мистера Парэма" (1930) выведен образ некоего фюрера на английский лад, разогнавшего парламент и в союзе с другими диктаторами Европы заварившего кровавую кашу. Война полыхает в романе Чапека; у Синклера Льюиса фашиствующие путчисты только собираются напасть на соседнюю Мексику, по ясно, что их аппетит еще разыграется.
Как тут не увидеть будущих планов Гитлера. Когда находившегося в эмиграции Томаса Манна лишили почетного звания доктора Боннского университета, писатель откликнулся пространным письмом, в котором расставил точки над "i":
"Национал-социалистическая государственная система предназначена для одной-единственной цели, и в этом весь ее смысл: не допуская, безжалостно подавляя и искореняя всяческое противление и помехи, подготовить немецкий народ к "грядущей войне", превратить его в беспредельно послушную, не зараженную ни единой критической мыслью, слепую и фанатически невежественную военную машину. Никакой иной цели, никакого иного смысла и оправдания эта система иметь не может; она считает себя вправе принести в жертву свободу, справедливость, человеческое счастье, без колебаний совершить тайные и явные преступления, и все это во имя одной идеи — непременной закалки для войны. Лишь только отпадет идея войны как самоцель, вся система окажется не более чем живодерней для людей — совершенно бессмысленной и ненужной"[76].
