К 1900 году три маленькие сестры Романовы вызывали большой интерес за рубежом. Их горячо обсуждали, выясняя, которая из девочек красивее, умнее или очаровательнее. «Самая красивая в семье, если говорить о внешности… – великая княжна Татьяна, – таково было мнение британского журнала «Вумен эт хоум» («Женщина дома»). – Она настоящая красавица, с темными печальными глазами и чувственным маленьким ртом. Но великая княжна Ольга, старшая – такой дружелюбный, веселый ребенок, что все ее любят». Автор статьи, как и многие другие со времен визита в Балморал, задавался вопросом, «не суждено ли ей стать нашей будущей королевой-супругой?»[197].
Хотя у Александры в распоряжении было достаточно работников, она продолжала проводить так много времени в детской, что «при дворе начали поговаривать, что императрица не столько царица, сколько мать». Даже когда речь шла о повседневных официальных делах в лиловом будуаре, она часто держала одного ребенка на коленях или укачивала другого в колыбели, а «другой рукой подписывала официальные документы». Ни Александру, ни Николая почти не видели при дворе даже представители императорского окружения. В те редкие минуты, когда дамам удавалось поговорить с императрицей наедине, у нее всегда были только две темы для разговора: Ники и ее дети. Княгиня Барятинская вспоминала, что лишь при упоминании о том, как «глубоко заинтересовало» ее «наблюдение за постепенным, поэтапным развитием ребенка», скорбная застенчивость Александры «отступила, и на минуту ее заменило истинное наслаждение»[198].
Мария Федоровна решительно осуждала то, что ее невестка уделяет столько личного времени детям. Императрица должна быть на виду, выполнять свои церемониальные обязанности. Но Александра упорно отказывалась выставлять себя или своих детей напоказ, хотя она искренне желала принимать активное участие в благотворительной деятельности, как это всегда делала ее мать Алиса. Среди ее социальных проектов было учреждение работных домов для бедняков, яслей для работающих матерей, школы для подготовки медицинских сестер в Царском Селе и еще одной – для горничных. Особую озабоченность у Александры вызывали высокий уровень смертности младенцев и проблема обеспечения здорового течения беременности для всех женщин, поэтому она занялась организацией акушерской службы для сельских районов[199]. Иллюстрированным журналам, однако, была предоставлена возможность создавать на основе собственного воображения образ «истинной женщины, которая живет в уединенном особняке и занимается воспитанием своих детей». Царице следовало бы выразить всеобщую признательность и одобрение, как говорил своим читательницам журнал «Янг вумен» («Молодая женщина»), ибо она представляла собой «нечто большее, чем государыня только номинально. Даже если бы она не делала ничего другого, а лишь только нянчила свое дитя, то ради такого зрелища – императрица, которая нянчит свое дитя, – стоило бы жить»[200].
* * *
Первое предвестие возможного кризиса в наследовании российского престола случилось в августе 1899 года, когда брат Николая, царевич и великий князь Георгий, внезапно умер в Аббас-Тумане на Кавказе. Вскоре после этого был опубликован манифест, в котором было объявлено, что следующим наследником престола назначается младший брат Николая великий князь Михаил. Но он был только назван наследником, формально титул цесаревича он не получил в связи с ожиданиями, что в скором времени у Николая все же будет сын. В России пошли слухи, что это было сделано правящей четой из суеверного страха, что если сделать царевичем Михаила, то можно в некотором роде сглазить и «помешать появлению на свет [их собственного] сына»[201].
Совершенно ясно, конечно, что после смерти великого князя Георгия обеспокоенность отсутствием у царя сына-наследника значительно возросла. Впервые возникли реальные опасения, что царица, вероятно, никогда не сможет родить мальчика. После рождения Марии из Англии, Франции, Бельгии и из далеких США, Латинской Америки и Японии стали поступать письма с советами. В этих письмах императорской чете предлагали открыть секрет, как зачать сына. Многие корреспонденты рассчитывали на получение щедрых вознаграждений в несколько тысяч долларов за предоставление сведений о чудесных безотказных методах. Большинство способов, предлагаемых ими, были на самом деле вариантами теории австрийского эмбриолога доктора Леопольда Шенка, опубликованной в 1896 году в его труде «Определение пола», о котором тогда много говорили. Сам Шенк был отцом восьмерых сыновей (шесть из которых выжили), что он считал несомненным доказательством действенности его метода. В октябре 1898 года, когда Александра пыталась забеременеть в третий раз, она, видимо, поручила одному из своих врачей в Ялте «тщательно изучить теорию доктора Шенка и связаться с ним». Затем она вела образ «жизни в точности такой, как рекомендует доктор Шенк», под наблюдением этого ялтинского врача – и в Санкт-Петербурге, и в Петергофе. Сообщение об этом впервые было сделано в одной из статей в американской прессе в декабре 1898 года. В ней сообщалось, что «в настоящее время доктор Шенк со своим ассистентом работают при дворе в России, поскольку Царь Всея Руси с нетерпением ждет наследника». В статье утверждалось, что «в России это не секрет и что царица… доверилась методу лечения доктора Шенка и готова ждать результатов»[202].
В то время генетический механизм зачатия был еще по-прежнему мало изучен, многие коллеги-современники доктора Шенка высмеивали его теорию. Однако он настаивал на своем, утверждая, что пол ребенка зависит от того, какая яйцеклетка была оплодотворена: из незрелых яйцеклеток, вышедших из яичников вскоре после менструации, будет развиваться ребенок женского пола, из зрелых – мужского. Шенк также считал, что питание играет ключевую роль в развитии половых признаков ребенка, и его рекомендации главным образом касались питания матери до и во время беременности. Если женщина хочет сына, утверждал он, надо есть больше мяса, чтобы повысить уровень форменных элементов крови (возможно, Мария Федоровна также читала книги доктора Шенка?), которых больше в крови мужчин, чем в крови женщин. Другие непрошеные советы, основанные на народных приметах и поверьях, поступали из России[203]. «Попросите свою жену, императрицу, ложиться с левой стороны кровати», – писал царю один из корреспондентов, советуя, чтобы он, Николай, ложился с правой стороны – иносказательное объяснение распространенного народного мнения: «Если муж подступит к жене с левой стороны – родится девочка, если с правой – мальчик»[204] (т. н. миссионерская позиция, по-русски: «на коне»)[205].
Какова бы ни была эффективность всех этих предложенных средств, в октябре 1900 года, во время пребывания в Ливадии, Николай с радостью сообщил своей матери, что Александра снова беременна. Как и в течение ее предыдущих беременностей, она никого не принимала у себя, как он сказал, «и целыми днями бывала на открытом воздухе»[206]. Тихое уединение счастливой пары было, однако, внезапно прервано в конце месяца, когда Николай тяжело заболел. Сначала его заболевание определили как тяжелую форму гриппа, но затем был поставлен диагноз «брюшной тиф, характерный для Крыма», хотя в зарубежной прессе его часто называли тифоидной лихорадкой[207]. Болезнь Николая вызвала широкую озабоченность его здоровьем в сложный политический момент, когда Россия рассматривалась как важная международная сила в разгар Англо-бурской войны в Африке и во время «боксерского восстания» в Китае.
Многие газеты писали, что, вероятно, здоровье царя ослаблено, что он, по всей видимости, уже в течение трех лет страдал от приступов головокружения и головных болей[208]. На самом деле Николай в целом был очень крепкого здоровья, несмотря на то что был заядлым курильщиком, но он всегда был весьма активен физически. Так что заболевание тифом, безусловно, само по себе очень тяжелое и серьезное, было все-таки не опасным для его жизни. Однако Николай проболел пять недель, все это время он был прикован к постели, временами мучился от сильной боли в спине и ногах, за время болезни очень похудел и ослабел. Несмотря на беременность, Александра Федоровна с самого начала взяла под свой неусыпный контроль уход за ним и оказалась в высшей степени способной медсестрой по уходу за больным. За исключением той преданной помощи, которую оказала Мария Барятинская, царица не позволила практически никому находиться возле ее драгоценного мужа и проявила «очень сильную волю». Александра также в полной мере «воспользовалась тем, что она оказалась наедине с императором в такой чрезвычайной ситуации», подвергая тщательной проверке любые срочные документы по делам государственной важности, «с изысканным тактом… зная, как скрыть от царя все, что могло бы вызвать его волнение или беспокойство»[209].
