маленький князек. Он в совершенстве владел французским и предпочитал его турецкому. Традиционный сюртук хорошо подходил к его феске. Глядя на его изысканные манеры, я с тревогой предчувствовал вечер, отданный светским беседам.
Князь был вегетарианцем, но, в отличие от многих мусульман, пил вино. Для меня он заказал знаменитый турецкий деликатес — черкесский тавук — куриную грудинку с соусом из грецких орехов.
Мои тревоги оказались напрасными: Сабахеддин был совершенно лишен той вельможной помпезности, которой я так опасался. Хорошо осведомленный, возможно, от Салвет Люфти о моей деятельности, он не позволял разговору затронуть какой-либо посторонний предмет. Вскоре обнаружился его конек: важность поощрения частной инициативы в общественном устройстве. Впервые я услышал о Фредерике ле Плее и Эдмонде Десмолинсе и о Школе общественных наук. Сабахеддин рассказывал чудесно, я с удовольствием наблюдал за тем, как движения его тонких маленьких рук иллюстрировали тот или иной тезис. В общем, предмет разговора был новым для меня, но я хорошо понимал, с каким трудом турки, привыкшие к жесткому централизованному управлению, смогут оценить Тешебус-и-шаси, частную инициативу. Совершенно неудивительно, что князь сидит в одиночестве в Куру Чешме, окруженный книгами и осуждаемый как Оттоманской Портой, так и Национальным правительством в Анкаре. Прошло еще сорок лет, пока его соотечественники смогли услышать его советы и изучить его теории. Но к тому моменту его уже десять лет не было в живых.
Я собрался уходить, князь предложил мне встретиться вновь. Он говорил искренне, и я согласился. Вскоре обеды по средам в Куру Чешме стали частью моей жизни. Кажется, это был октябрь 1920 года. Через много лет Сатвет Люфти рассказал мне, что князь неохотно согласился познакомиться со мной, но после нашей первой встречи сказал: «Cejeune homme est un genue; je n'ai jamais recontre un esprit plus fin..». («Гениальный молодой человек, — я никогда не встречал ум более тонкий, но он должен обрести дух и определить свою Цель».)
Сабахеддин взял на себя обязательство восполнить пробелы в моем образовании. Он снабдил меня книгами и практически обязал меня к чтению, обсуждая их на следующей встрече. Одной из первых была книга Эдуарда Шуре «Les Grands Inities», которая потрясла меня утверждением, что все религии суть одна, а противоречия проистекают только от нашего несовершенного понимания. Эта точка зрения была очень близка мне, и я сразу захотел узнать больше. Сабахеддин рассказал мне о Рудольфе Штайнере, своем близком друге, и о его теософском и антропософском учении. Он говорил об ищущих истину, таких, как оккультист Чарльз Ланселин, с которым князь познакомился во Франции.
Я заинтересовался доказательствами этих замечательных идей, и в ответ Сабахеддин рассказал мне об экспериментах по гипнозу и самовнушению, позволяющих людям исследовать невидимый мир. Он дал мне книгу полковника де Роше, которого он знал пятнадцать лет назад в Париже.
Наши встречи с Сабахеддином вновь оживили вопросы и надежды, возникшие в связи тем, что мне довелось пережить на временной очистительной станции 21 марта 1918 года. Тем не менее, моя работа отнимала много времени и его не хватало для серьезного чтения всех тех книг, которые давал мне Сабахеддин.
С Куру Чешм связаны два события, полностью изменившие мою жизнь. Там я встретил даму, ставшую моей женой и соратником на последующие 40 лет, и Гурджиева, идеи и учение которого дали главное направление моей внутренней жизни.
Однажды вечером князь сообщил мне, что хочет пригласить англичанку, миссис Винифред Бьюмон, знакомство с которой он свел в Швейцарии во время войны. Она приехала в Турцию в качестве компаньонки его единственной дочери, княжны Фети. Фети хорошо знали в Костантинополе благодаря ее полному освобождению от традиционной жизни в серале. Дочь никогда не присутствовала на вечерних обедах отца, и я не видел ее, так же мало я хотел знакомиться с этой англичанкой. С головой окунувшись в турецкие дела, я никоим образом не общался с узким кругом англичан, естественно, открытым для офицеров. Я вообще не хотел слышать об Англии. Моя собственная семья — жена и малышка дочь — так мало значили для меня, для чего же мне было вспоминать Англию?
Но отказать князю было невозможно. Он, очевидно, рассчитывал на мое согласие, поэтому в следующую среду я отправлялся в Куру Чешм, уповая на то, что одной встречи будет достаточно для Сабахеддина. Когда я вошел в гостиную, она уже была там. Даже на первый взгляд ее достоинство не уступало манерам князя. Перед ними я чувствовал себя гошем. Она заговорила, и ее голос вернул мне уверенность. Голос шел от одного человека к другому, не так, как голоса большинства людей — мимо. Он возрождал жизнь и надежды. Наконец, я смог рассмотреть ее лицо, прекрасное, с печальными глазами. Ее волосы были седыми, а фигура по-юношески стройной. Глаза карие, теплые, под стать голосу.
В тот вечер она говорила немного, но ее присутствие по-новому осветило нашу беседу. До этого я просто с интересом слушал рассказы князя. Теперь они впервые затронули меня: я слушал как бы изнутри, а не снаружи. Я совершенно не понимал, что со мной происходит. Позже князь рассказал мне, что он зовет ее Гапитепсе — та, которая зажигает огонь, — слово точно отражающее чувство, охватившее меня в тот вечер.
У нее не было машины, поэтому я отвез ее домой. Она жила в Матчке, на другом конце Ру де Пера от Хагопиан Хана, где жил я. По дороге она
призналась, что вначале отказывалась встречаться со мной так же, как держалась подальше от британских офицеров и вообще всего британского. Она приехала в Турцию, чтобы забыть Англию; почему, она не сказала. Я абсолютно не чувствовал робости, которая сковывала меня рядом с другими женщинами. Казалось, мы были знакомы очень давно и вот снова встретились.
Всю неделю я не мог не думать о ней, очень надеясь, что она будет на обеде у Сабахеддина, поскольку я не спросил, могу ли я навестить ее. Возможно, со стороны это выглядит очень естественно, но мне было странно, что кто-то или что-то смогло оторвать меня от разведывательной службы, которой я был весьма предан.
На следующей неделе мы встретились у Сабахеддина. Привычка князя не излагать собственных убеждений куда-то исчезла, и он заговорил об Иисусе Христе и так, как никогда не говорил прежде. Разумеется, он был по воспитанию мусульманином. Он изучал западные религии, особенно буддизм, но истинный смысл открылся ему только при изучении христианства. Его лицо светилось, когда он рассказывал о любви Иисуса к человечеству. Божественная Любовь
