Читаем без скачивания Немой свидетель - Карло Шефер

— Нет, я, я… Ах, расскажи лучше про вас! Где вы сейчас?

— Разве ты знаешь этот город? Ам Цигенмаркт. Мы стоим на этой улице…

— Там ведь живет…

— Кто?

— Никто.

— Кто, Тойер?

— Хорнунг.

Решительным жестом Ильдирим отправила Бабетту на пять метров вперед под дождем; это получилось у нее так убедительно, что вздорная девочка-подросток немедленно подчинилась.

— С каких пор ты снова наладил контакт с Хорнунг?

— Не-е, — отчаянно залепетал Тойер.

— Говори полными фразами и четко, ведь я иностранка, — заорала Ильдирим.

— Нет, не иностранка.

— Но скоро стану, когда подцеплю себе талиба, чтобы вести в Афганистане богобоязненную жизнь. Но перед этим он тебя повесит! О'кей. — Ильдирим уставилась в серое ледяное небо и ощутила, как его холод пропитывал ее, словно вода губку, и не было больше никакой защиты. — О'кей, хватит шуток. Я тут прочно засела, ты не ищешь мне отель. А теперь ты скажешь мне всю правду про эту добавочную катастрофу. Немедленно.

Комиссар покорно рассказал о своем вчерашнем поиске, который велся даже не по просьбе Ильдирим. Подчеркнул, что все свелось к безобидному телефонному разговору.

О последствиях этого разговора он благоразумно умолчал.

— Я тебе не верю. Ты наверняка обманул меня с ней.

— Только в самом начале. — Эти слова сорвались сами собой. Тут же Тойер подумал: лишь глупец может вот так все выкладывать начистоту, и этот глупец — он. — Тогда мы с тобой еще не были вместе по-настоящему, это было еще до того, как ты надела желтое бикини. И желтой была машина, в которой погибла моя жена… Этот цвет…

— Да. — Ее голос звучал тихо, он слышал стук дождя по асфальту. — Этот цвет можно использовать для обозначения эпох в твоей жизни. Мы собирались пожениться, Тойер. Уже несколько месяцев речь об этом больше не заходит. И это очень хорошо. — Она отключилась и взглянула на Бабетту.

— Что-то случилось? — спросила та.

— Нет, ничего, все правильно.

У Тойера, как только он дал отбой, начался такой приступ мигрени, какого у него еще никогда не было. Левая сторона мира исчезла, он больше не видел ее, не слышал, не мог осмысливать, справа тысячи демонов вдавливали раскаленные подковы ему в череп. Другие тысячи метались в его теле и пытались вырваться наружу. Он сидел на унитазе, не понимая, что происходит, и вдруг приступ кончился. Боль растаяла как утренний туман, мир увеличился до положенных ему размеров. Он испытывал странную легкость. И что-то еще… Голод. Голод, любовную тоску… И вообще у него куча проблем.

Он во второй раз принял душ, велел Лейдигу созвать ребят. Вывел машину из подземного гаража и поехал в Гейдельберг-Центр.

— Я тоже прочел. — Хафнер скромно выпустил под стол струю дыма. — Плохой прессы не бывает.

— Это относится ко всякой боксерской швали, а не к копам, — уныло возразил Зенф.

— Бессердечный сын на фото в газете. Я готов убежать куда глаза глядят. — Лейдиг смолил уже третью из адских хафнеровских сигарет.

Зенф устало взглянул на Тойера и вдруг сказал:

— У вас двенадцать шаров. Один из них либо тяжелей, либо легче, вы этого не знаете, а знаете лишь то, что он отличается по весу. И вот вы имеете право взвесить шары на весах-коромыслах только три раза и использовать только эти двенадцать шаров. Вы должны определить, тяжелей или легче тот самый шар, и, разумеется, найти его.

Тойер даже не понял до конца задачу:

— Ты меня спрашиваешь?

— Я лишь хотел выяснить, может, вы не такой глупый, как пишет газета. Эта задача несколько лет назад была напечатана в «Цайт». Мне она понравилась. Я решал ее три дня. Решил. С тех пор она мне нравится еще больше. — Это проявление дерзости было далеко не таким вызывающим, как в добрые старые времена, когда гориллы были еще безупречными жителями Курпфальца.

Но разве это обезьянье дело не напоминало задачу с шарами? То все думали, что оно тяжелое, сложное, потом мнение менялось, и все считали, что оно только кажется сложным, а на самом деле проще простого?

7

— Я так и подумал. Если вас всех нет дома, то вы, вероятно, здесь. — Правительственный эмиссар вошел без стука, положив конец блужданию мыслей Тойера, и тут же взволнованно забегал взад-вперед по кабинету.

— Вчера я газету не видел. Мне позвонила мать, а ее всполошила подруга из Неккаргемюнда. Они беспокоятся за мою дальнейшую карьеру.

Тойер молча предложил Магенройтеру стул; новый шеф, чью бледность не могла скрыть даже темная кожа, скорее рухнул, чем сел на сиденье.

— Они все меня убеждали: не связывайся с Гейдельбергом. Тебя сломают. Зельтманн за три года превратился в кретина, Шильдкнехт сдалась через несколько месяцев. Там есть некий Тойер, а с ним еще трое — так вот от них спасет только контрольный выстрел. Не верь, что они придерживаются каких-либо правил… — Магенройтер извлек из кармана смятые бумаги и прочел: — «Хафнер в тысяча девятьсот девяностом году обвинялся в том, что в состоянии опьянения ударил молодого человека».

— Это случилось на Керве[9] в Хандшусгейме, — не без удовольствия объяснил Хафнер. — Неонаци, да, я врезал ему. В свободное от работы время. А на Керве все ходят поддатые! Такова культурная традиция.

— Тот «неонацист» был членом «Юнге Унион» — молодежной организации христианских демократов.

— Тем хуже.

— Замолчите. Молчите все четверо и слушайте! — повысил голос Магенройтер.

Да, отрицать было невозможно, Хафнер сильно постарался.

Тойер с удивлением узнал, что его приятель интересовался высшими материями, даже начал изучать юриспруденцию в заочном университете Хагена, но был вынужден бросить учебу. Не менее поразительным, даже сенсационным было то, что Хафнер, которого невозможно представить покинувшим Гейдельберг дольше чем на день, после объединения страны добровольно уехал на восток.

Тогда, задолго до реформ Зельтманна, Тойер едва его знал; сейчас он пытался вспомнить о нем хоть что-нибудь — нет, ничего…

А новый шеф продолжал описывать подвиги Хафнера: гейдельбержец вернулся с востока уже через пару недель, так как пнул члена студенческой корпорации с запада страны и ущипнул за ягодицу саксонскую кондукторшу на железной дороге.

— Она смеялась, — заверил всех Хафнер.

Кроме того, полицейскому угрожает арест, если он когда-нибудь приедет в Нидерланды («Да я вовсе и не хочу туда!»), поскольку он с тысяча девятьсот восемьдесят девятого года отказывается заплатить штраф за три случая превышения скорости в Амстердаме. А уж его безрассудное пьянство и курение в неположенных местах вообще не нуждаются в комментариях.

Новый шеф перешел к Зенфу. Толстяк был переведен в Гейдельберг не только из-за знаменитой среди его коллег «пукающей подушки». Первое предупреждение он получил за «неоднократное приклеивание стрелок клеем «Момент» на часах», которые в порядке эксперимента были установлены для контроля рабочего времени в полицейском участке Карлсруэ. Существует также подозрение, что Зенф взорвал у своего бывшего домовладельца трех садовых карликов; впрочем, это так и не было доказано.

Зато всевозможные веселые штучки: порошок, вызывающий зуд, цветы-брызгалки, штопоры с левым винтом на официальных банкетах, опрокинутые тарелки в столовой — все это документально зафиксировано. Только теперь Тойер понял, насколько старательно толстяк держал себя в руках, с тех пор как оказался в их группе.

Затем очередь дошла до него, но ведь он все про себя знал. Впрочем, нет, он забыл про запрет на посещение знаменитой «Винной пещеры» на Нижней улице. Да, да, теперь вспомнил: они не сошлись с американским туристом взглядами на тогдашнего президента Рейгана и его политику. Сопляки-журналюги не докопались до такого факта — прошляпили.

Лейдиг был избавлен от порки, но это был не комплимент, а скорей отсвет трагедии его личной жизни — ведь даже теперь он мыслями был не здесь, и Тойер это прекрасно понял.

— Позвонили с телевидения, с канала «Про Зибен». — Магенройтер спрятал лицо в ладонях. — Они намереваются снять про вас сюжет. Вы должны исчезнуть.

— Как? — чуть ли не радостно переспросил Тойер. — Вы нас увольняете?

— Так было бы лучше всего, но госслужащих так просто не уволишь. Я знаю, что Зельтманн уже проделывал такое с вами — временное отстранение. Боже милостивый, я становлюсь таким, как он! Вы получаете двухнедельный отпуск. Все. Или трое. Все равно. Господин Зенф некоторое время назад как раз подал заявление на следующую неделю. Зельтманн его не рассмотрел; по-видимому, забыл, как это делается. — Магенройтер встряхнулся, как промокший пес.

Тойер выглянул в окно. По крышам домов было заметно, что на улице холодно и сыро. Ему показалось, что крыши плачут, а дома тесней прижались друг к другу, чтобы согреться.