Алия Зякировна прямо-таки лучилась радушием. Даже не слушая мои возражения, она махнула рукой и громогласно попросила Наташеньку, как звали секретаршу, организовать угощение гостю. Я, улыбаясь, присел на довольно удобный мягкий стул для посетителей и принялся разглядывать застекленный стенд справа от стола. Всевозможные грамоты, вымпелы, значки и флажки — Нигматуллина, похоже, любила показывать свои награды и достижения.
Вбежала, цокая своими «лодочками», Наташенька в весьма откровенной для этого времени мини-юбке. Или даже скорее в макси-поясе… Поставила на стол поднос с дымящимися ароматными кружками и горкой конфет «Ну-ка, отними!». Популярное советское лакомство с девочкой и собачкой на обертке. Причем, как выяснилось, название у конфеты было еще дореволюционным — бабушка по маминой линии показывала мне свою детскую коллекцию фантиков, и там был старорежимный шоколад «Эйнемъ» с суровым мальчишкой. В одной руке он держал надкусанную сладкую плитку, а в другой — деревянную биту. И надпись, не оставлявшая сомнения в его намерениях: «Ну-ка отними!». Тоже с восклицательным знаком, но почему-то без запятой.
— Евгений Семенович, вы позавтракали? — заботливо уточнила товарищ Нигматуллина. — А то могу предложить вам бутербродик с икрой. Только недавно поставили из Астрахани, скоро в заведениях нашего треста появится. А вы бы сейчас попробовали.
— Спасибо, Алия Зякировна, я только чай, — мужественно отказался я.
Сказать по правде, поесть настоящей советской икры, которую уже скоро нужно будет искать днем с огнем, очень хотелось. Но я дипломатично скромничал, не желая произвести впечатление падкого на еду газетчика. В начале нулевых, помнится, расплодился подвид журналистов «фуршетный». Как правило, это были разленившиеся люди, которые ходили по мероприятиям и ничтоже сумняшеся брались за «джинсу»[1] в благодарность за вкусное угощение. В профессиональном цеху таких не любили, однако репутацию они многим подпортили исключительно своим существованием. У нас ведь люди часто мажут других одним миром, не разбираясь…
— Евгений Семенович, считайте это дегустацией по моей личной просьбе, — нахмурила брови начальница треста. — Наташенька, принеси нам батон и банку икры!
— Исключительно в рабочих целях, — серьезно кивнул я.
Вновь Наташенька забежала цокающим вихрем, покрутилась, источая аромат прибалтийских духов «Дзинтарс», поставила перед нами удивительно быстро нарезанный белый хлеб и открытую жестянку с черными горошинками. Черная… Черт, я ведь эту икру с детства не ел!
— Мажьте, не стесняйтесь, — великодушно позволила Нигматуллина, однако я все равно скромно распределил черные шарики тонким слоем. — Ну, как?
— Восхитительно! — искренне ответил я, откусив немного и почувствовав, как икра в буквальном смысле тает на языке. — Думаю, клиенты будут в таком же восторге, как и я.
— Знали бы вы, Евгений Семенович, каких трудов мне стоило достать настоящего астраханского осетра… — Нигматуллина махнула рукой. — Кушайте, кушайте. Анатолий Петрович сказал, что у вас какое-то важное дело.
— Все так, — подтвердил я. — Вы же слышали о нашем дискуссионном клубе?
— Слышала и даже читала, — Алия Зякировна повторила свой жест. — Лично я считаю, Евгений Семенович, что вы напрасно так с ними… Жестче надо. Свобода тоже, знаете ли, должна контролироваться. А иначе это и не свобода будет, а вседозволенность.
— Именно поэтому, — мягко объяснил я, — в клубе «Вече» есть правила. Кто их не соблюдает, делает хуже себе. А за вышедшие на страницах газетах колонки голосуют читатели.
— Люди не способны нормально выбирать, — Нигматуллина покачала головой. — И не способны нормально доносить свое мнение. Не говоря уже о его защите.
— Вы о чем, простите? — уточнил я.
— Они ждут, пока им все разжуют и заботливо положат в ротик, — поморщилась Алия Зякировна. — Вот взять ту же холеру… Я почетный работник пищевой промышленности, прекрасно знаю, что и как переносится — я обязана это знать, чтобы людей опасности не подвергать. Но когда мне надо, если я чего-то не знаю — я делаю все, чтобы восполнить пробел. У нас что, простите, библиотеки закрыты? Или вход туда строго по пропускам и принадлежности к коммунистической партии?
— Порой у людей не так много времени, чтобы сидеть в библиотеке по каждому поводу, — осторожно заметил я. — Для того и существуем мы, журналисты, чтобы добывать информацию и доносить ее до читателей.
— Вот и я о том, — закивала Нигматуллина. — Вы, журналисты, можете ошибиться. Или, наоборот, чего-то не договорить намеренно. И никому не придет в голову перепроверить ваши слова. Телевидению и газетам верят безоговорочно. Вот напишете вы, что нужно разрушить кладбище… И ведь примут. Главное — объяснить. Привести аргументы.
— Позвольте не согласиться, Алия Зякировна, — я покачал головой. — Мы сейчас активно просвещаем людей, рассказывая об отсутствии опасности, привлекаем лучших врачей. А многие до сих пор не верят.
— Потому что вы даете им несколько версий, — Нигматуллина смотрела на меня чуть свысока, напоминая женскую версию Чингисхана. — Даете им шевелить мозгами, изначальный посыл верен… Но вы пишете об одном, «Правдоруб» о другом… И вот уже у бедняг ломается мозг, они не знают, чему верить, и в итоге выбирают максимально простой.
— Вы думаете, что создателей «Правдоруба» нужно закрыть? — прямо спросил я.
— Именно так я и думаю, — подтвердила Алия Зякировна. — У нас в стране коммунистическая идеология, так зачем давать людям альтернативу? Была бы у нас до сих пор царская власть, другое дело…
— То есть информация, по вашему мнению, должна корректироваться в духе идеологии? — с интересом спросил я. — Но разве это не нарушает принципы свободы слова? Кроме черного и белого есть еще тысячи оттенков серого. Самое ценное — не когда тебе приказали, а когда тебя убедили. И ты искренне заинтересовался.
— Слова, — Нигматуллина рубанула ладонью воздух. — При царе царь хороший и царь всегда прав. При коммунистах генсек хороший и генсек всегда прав. А у вас — и те правы, и эти. Четче надо, а не размазывать. Вы лучше икру размазывайте, а не информацию.
— Вот поэтому и должна быть свобода слова, — вежливо улыбнулся я. — Чтобы у вас было свое мнение, а у меня свое.
— Искренне желаю вам сохранить газету, — рассмеялась Алия Зякировна. — Вольнодумство в России никогда ни к чему хорошему не приводило…
— Будьте уверены, сохраню, — кивнул я. — И раз уж мы заговорили о вольнодумстве… Вы же в курсе, что в Союзе скоро полностью разрешат предпринимательскую деятельность?
— В курсе, — теперь Нигматуллина смотрела на меня с подозрением. — Вы мне тоже сейчас будете говорить о здоровой конкуренции?
— А кто еще говорил? — оживился я.
— Да так, — мне показалось, что начальница треста смутилась. — Один знакомый, у меня много их, особенно в торговле. Но я вам вот что скажу. Представим, что конкуренция начнется в общественном транспорте и ЖКХ. И что будет?
— А что будет?
— А будет то, что все начнут конкурировать, и в итоге пострадает потребитель. В этом автобусе мягкие кресла, а этом — жесткие. Вот тут мусор вывозят каждый день, а там — раз в неделю. Эти дают тепло в октябре, а те — только под Новый год. В итоге анархия.
В словах Нигматуллиной был смысл. В моей прошлой жизни власти пришли к тем же выводам, и произошла так называемая консолидация коммунальных активов. Водоканал, теплосети, пассажироперевозки и прочее вернулось под контроль государства. Но частников все равно допустили на тот же общественный транспорт — только связали жесткими правилами. Вот стоит в тверском государственном автобусе проезд тридцать пять рублей, значит, и в частном он не может быть дороже. И даже расцветка машин должна быть одной и той же. У нас в области фирменный цвет был синим. Вернее, станет с учетом того, что я еще в прошлом…
— Наверно, вы правы, — медленно произнес я. — Только, мне кажется, это работает не везде. Скажем, в теплосети, пожалуй, не стоит допускать никого. А вот в общественное питание — наоборот. Нужно просто выработать единые правила, которым должны следовать все.
