Читаем без скачивания Школа двойников - Марианна Баконина

Лизавете стало неудобно смотреть, как он откровенно, по-детски радуется.

– Скажите, что я почти согласна. – Она протянула ему руку. Тут Пал Палыч опять вспомнил о своем служебном предназначении и легонько пожал ее ладонь – именно так положено прощаться с дамами после деловых переговоров.

Как только за Пал Палычем закрылась дверь, в кабинет ворвался оператор Байков:

– Не прошло и пятнадцати минут! Боже! Вот это оперативность! В каком же департаменте нашей мэрии принято работать с такой невообразимой, почти космической скоростью? Лгут! Лгут наши писаки насчет засилья бюрократии.

– Я тебе и раньше говорила, что журналистам верить нельзя.

– И все же я хотел бы знать, в честь чего состоялся столь высокий визит? – Саша с подозрением относился к чиновникам.

– Пустяки, хочет, чтобы именно я снимала Генсека ООН. Он нас скоро посетит! – Лизавета придумала отговорку на ходу, Кофи Аннан вовсе не намеревался осчастливить берега Невы своим присутствием.

Лизавета копалась в нижнем ящике стола, искала косметичку и щетку. После встречи с заведующим смольнинским этикетом ей захотелось подкраситься и причесаться, чтобы хоть пудрой стереть липкую паутину не совсем понятных интриг.

– А домой журналисты хоть иногда заглядывают? Двенадцатый час!

– Не понимаю твоих претензий, такую домоседку, как я, еще поискать. – Она щелкнула замком заколки, и по плечам рассыпались рыжие кудри.

– Разбойница! – Саша Байков поцеловал Лизаветин затылок. – Знаешь, как задеть за живое умученного рабочей рутиной телеоператора. И как вернуть ему чувство прекрасного. Идем?

– Сейчас, еще минута, я позвоню в гримерку.

– А что такое? – немедленно напрягся Саша.

– Хочу узнать, когда работает Маринка.

– Зачем? – Сашины глаза стали холодными, безжалостными, как объектив. – Ты что опять придумала? Мне Маневич рассказал, вы Леночу Кац ищете, а заодно расследуете причины смерти этого помощника депутата. Так?

Он смотрел на нее глазами майора Пронина, который внезапно выяснил, что соратник по следственной работе в уголовном розыске переметнулся к бандитам. Смотрел требовательно и молча вопрошал: «Как, как ты могла?»

Лизавета засуетилась, задергалась, запереживала. Она не знала ответа на его справедливый вопрос. Судорожно запихнула в клетчатую сумочку для косметики только что извлеченные из нее тушь, блеск для губ и пудру.

– Ладно, идем.

– Нет, ты ответь, тебе мало этой истории с Балашовым? Мало приключений? Ищешь новых на свою и на мою голову? – Саша, человек до крайности спокойный, умеющий на съемках невозмутимо разгребать бушующую толпу демонстрантов и хладнокровно нацеливать камеру на человека с ружьем, сейчас даже не кричал, а вопил.

– Ты прав даже не на сто, а на двести процентов. Пойдем же. – Лизавета тянула Сашу к дверям. В этом была вся она – живущая по принципу «не знаешь, что сказать, – действуй». – Идем, нам ничто не мешает поговорить на свежем воздухе.

Последнее замечание прозвучало вполне убедительно, и оператор Байков сдался.

К прежней теме он вернулся, когда они добрели до сквера возле метро «Петроградская». В хорошую погоду именно в этом садике отдыхали после трудового дня жители близлежащих домов, работники окрестных предприятий, в том числе и труженики Петербургского телевидения. Сверхтерпеливый фанат во времена оны мог повстречать в этом скверике «самого» Невзорова, или не менее «самого» Медведева, или «самих» Сорокину и Куркову. Хоть раз в жизни, хоть раз за время работы на Чапыгина каждый сотрудник усаживался на зеленую скамейку – чтобы передохнуть перед дальней дорогой домой, обсудить новейшие сплетни или просто покурить.

Сквер менялся со всей страной – неизменной оставалась эта невинная телевизионная традиция. Поэтому и в наши дни на изрядно обшарпанных, уже не зеленых, а бурых парковых лавках можно увидеть ту или иную телевизионную звезду или звездочку.

Жизнь в скверике шла по своим законам. Несмотря на холод, в самом темном углу парка на сдвинутых дружеским квадратом скамьях пировали испитые разновозрастные личности. Поодаль валялись следы их жизнедеятельности – пакеты, в которые ловкие ливанцы укладывают горячую «шаверму», обертки из-под печенья и шоколадок и бутылки, бутылки, бутылки – по преимуществу импортные и некондиционные, прочую пустую тару скоренько подбирают беспризорники и бабки-охотницы.

Саша и Лизавета походили от скамейки к скамейке в тщетной надежде отыскать не то чтобы чистую, а «почище». Наконец оператор Байков не выдержал. Он мужественно скинул куртку и галантно усадил на нее свою даму. На этом его галантность и закончилась.

– Так как же ты объяснишь свое странное поведение?

– Не уверена, что обязана что-либо объяснять. – Лизавета холодно, с молчаливым упреком протянула Саше неоткрытую банку джин-тоника.

– Независимость – мое ремесло. – Саша картинно поставил банку на ладонь и грациозным жестом профессионального бармена откупорил ее, оторвав металлический язычок. В свое время он окончил режиссерский курс Ленинградского института театра, музыки и кинематографии и блестяще разыгрывал этюды вроде этого – «мы такие независимые и свободолюбивые, только вот обслужить себя сами не умеем».

– Спасибо. – Лизавета, как человек, не имеющий театрального образования, ответила с академической сухостью и замолчала.

Саша не сумел выдержать паузу.

– Ты ведешь себя как распоследняя дурочка – опять поиски, опять политические игры, не нужные никому, а особенно тебе!

– Да я в них и не играю, – покачала головой Лизавета.

– Кого ты хочешь обмануть! – Обычно выдержанный, Саша повысил голос. Лизавета порой действовала на него, как валерьянка на кота – и вкусно, и бесишься ни с того ни с сего. – Разводишь шуры-муры с деятелем из Смольного, носишься с этим Маневичем! Причем у вас обоих такие загадочные лица, что даже ребенку ясно: роете компромат на кого-то важного-преважного. Зачем?

– По большому счету, рыть компромат – это моя профессия… – Лизавета меланхолично отпила глоток из банки, грустно подрожала ресницами, заметила, что Саша готов ринуться в бой, и поспешила засмеяться: все же вселенская грусть не ее амплуа. – Да знаю, все знаю. Никакой я не журналист-расследователь. И самое забавное, я даже не хочу им стать. Я люблю новости. Люблю из тысячи происшествий выбирать главные события дня. Мне нравится выискивать связь между сенсацией сегодняшней и сенсацией вчерашней – ведь ничего не случается на пустом месте. Нравится держать в голове сотни имен, дат и названий. Я люблю и умею делать «Новости». И я абсолютно не умею подглядывать в замочную скважину, устанавливать подслушивающие устройства, покупать секретные договоры у обиженных секретарш и референтов и сутками дежурить у дверей разоблачаемого. Кажется, именно это входит в обязанности журналиста-расследователя?

– На Западе!

– А у нас следует пить водку с теми, кто приближен к телу или к секрету, с апломбом подмигивать, ставить многоточия там, где нечего написать, и беззастенчиво использовать сослагательное наклонение, вставляя в статью или книгу явную ложь или недоказанную правду! У нас я не стану журналистом-расследователем даже под дулом пистолета!

– Не надо зарекаться. – Саша допил пиво. Он не изменял своей любимой «Балтике».

– Ты прав…

– Тогда в чем дело? Зачем вместо того, чтобы жить личной жизнью…

– Ты еще скажи «со мной», – перебила его Лизавета.

Оператор Байков не смутился:

– Да, со мной. Зачем вместо этого ты живешь общественной жизнью с коллегами?

Лизавета секунду подумала и ответила предельно честно:

– Не знаю.

– А коли так, кончай эту дурь раз и навсегда!

– Я не могу так вот все взять и бросить. По правде, это я втравила Маневича в историю с умершим помощником депутата.

– Еще не родился человек, который заставит вашего Маневича делать то, что не интересно или не нужно самому Маневичу. Его пламенное сердце бьется в прочной груди и отлично защищено ребрами прагматика.

Саша опять был прав, уже не на двести, а на триста процентов. Лизавета промолчала. Почувствовав, что она готова капитулировать, Байков тут же выдвинул ультиматум:

– Сейчас же дай честное слово, что больше не будешь участвовать в дикарских плясках вокруг сенсаций. Цивилизованный человек стремится к тихой мирной жизни. Великие свершения, то есть катаклизмы, нравятся исключительно варварам.

– Я, скорее всего, именно варвар и есть… И взгляды мои варварские, но, может, верные.

– Не увиливай! И не козыряй цитатами! – Саша моментально узнал парафраз из Бродского.

– Ладно. – Лизавета приложила правую руку к груди и начала декламировать чуть нараспев: – Перед лицом своих товарищей торжественно обещаю: всегда быть…

– Прекрати ерничать!

– Ты так распереживался, можно подумать, что тоскуешь по пионерскому детству!