Она взбивала тесто для лепешек, творила квашню на пироги, рубила капусту с грибами сечкой в корыте, и параллельно разделывала тремя острыми, как бритвы ножами тушу молодого баранчика.
– Муж мой, как из Мимнира хлебнул, совсем рассеянный стал… – погрузившись в знакомую и любимую работу, Фригг заговорила то ли с Сенькой, то ли сама с собой.
Время от времени она взмахивала матовыми от муки руками, и сковородки срывались со стены и наперегонки летели к чугунной плите, или котелок мчался к чану за водой подобно комете, или из резного шкафчика выскакивали полотняные мешочки с пряностями…
– …Не предупредил, старый, что смертных гостей с Белого Света сегодня ждет, – приговаривала она. – Вот придется теперь вам зато подождать…
– Да вы не сердитесь на него, – дипломатично выступила на защиту хозяина дома и страны богов Серафима. – Откуда он мог хнать, что сын конунга не один явится, да еще живой…
Сковородки споткнулись обо что-то в воздухе, сделали пике, как подбитые грифы, но через мгновение выровнялись и, приземлившись на плиту, принялись поливаться топленым маслом из горшочка на приступочке. Вслед за этим чаша с тестом подлетела к плите, обзаведясь по дороге большой деревянной ложкой, и процесс производства лепешек пошел полным ходом.
– Милочка, – богиня оторвалась от хлопот и укоризненно взглянула на заморскую царевну. – Конечно то, что ты иноземка, оправдывает твое незнание, но всем остальным давно известно, что Мимнир – источник чудесных свойств. Испивший его воды может видеть будущее так, как я вижу вот эту корзину.
И она, не оборачиваясь, ткнула пальцем за плечо.
Совершенно случайно на этом месте оказался котел, но супругу Рагнарока это не смутило.
– Так говорит Волупта, – с жаром продолжила она, – и за такую цену, которую заплатил мой муж, чтобы выпить пригоршню этой мутной теплой водички, лучше бы ей не ошибаться.
– А сколько с него взяли? – вежливо поинтересовалась Сенька, и по изменившемуся выражению пухлого доброго лица хозяйки тут же поняла, что сморозила какую-то бестактность.
– Он отдал глаз, – сухо ответила она.
– Ой, извините… Я как-то не заметила…
– А ты думаешь, он будет повязку носить как какой-нибудь его бранчливый вояка? Он же бог, в конце концов.
– А вообще-то, я думала, что боги знают будущее просто так, без раздачи органов… Да и не стоит оно того, с моей точки зрения. Ну узнаешь ты, что помрешь через день. И что? Сплошное расстройство и никакой продуктивности.
– Да что ты понимаешь, бестолковая девчонка! – сердито фыркнула Фригг, и посуда и ножи заполошно заносились по кухне как ласточки перед дождем – успевай пригибаться.
Сенька подумала, стоит ли ей поскорей извиниться, пока еще жива, или только спрятавшись под столом убережет она ничего не подозревающего мужа от горькой судьбы вдовца, и выбрала в качестве аварийного второй вариант.
Но начать решила с первого.
– Ну… у вас, богов, свое видение реальности. У нас – свое. И не надо так расстраиваться по этому поводу.
Но рассерженную богиню было так легко не унять.
– …За то, чтобы знать будущее, дорогуша, какой-то глупый глаз – ничтожная плата! Зачем глаза тому, кто зрит будущее?! Вы, смертные, отдали бы за это куда больше, да куда уж вам! Вам бы настоящее-то узнать! Знание будущего отличает и возвышает, делает исключительным и всемогущим даже бога! Бескрайние… пленэры… планеры… планеты… планиды… во!.. и контино…умы… открываются внутреннему взору познавших время! Так говорит Рагнарок! И вам, однодневкам, ползающим внизу в грязи, и не видящим дальше носа своего, этого никогда не понять!
Над головой царевны, чиркнув по волосам, со свистом фугасного заряда пролетел пятидесятилитровый бочонок с постным маслом.
– Ну, да, конечно… Куда уж нам уж выйти замуж… мы уж так уж проживем… – пробормотала Серафима, предусмотрительно отведя глаза, и принялась на всякий случай отодвигать от стола табуретку, открывая себе путь в богинеубежище.
А еще она впервые пожалела, что рядом нет самоуверенного громогласного отряга – даже такой источник информации лучше, чем перескакивать, балансируя, подобно акробату без страховки, от одного ляпа к другому.
Фригг гордо продефилировала через всю кухню, не глядя на гостью, проконтролировала придирчиво и строго, поднялась ли достаточно квашня, и легким движением пальцев заставила ее вывалиться на стол перед девушкой.
Вид комка сырого теста, которое месит само себя, не забывая при этом регулярно посыпаться мукой, захватило Сеньку настолько, что она позабыла про штурмующую кухню летающую утварь и вздрогнула и едва не перевернула стол, когда мягкая белая рука легла ей на плечо, оставляя на синей рубахе пылинки муки.
– Ох… – вздохнула ей в затылок теплым запахом мятных пастилок Фригг. – Не хочу ведь я говорить так про мужа-то… но ведь, куда ни кинь, права ты, милочка. Сгоряча я на тебя так ополчилась. Я ведь так же думаю-то, как ты… в глубине души-то… Не обижайся, девочка. Ох, и изменился Рагнарок, как из Мимнира хлебнул… ох, и изменился… Зря он дал себя уговорить на такую глупость этой чокнутой кликуше Волупте. Совсем из ума выжил под старость лет. Сначала возомнил себя поэзии знатоком, потом на музыку его потащило, следом – лет двести назад – воплощением мудрости стать возжелал, а теперь вот еще и будущее ему покоя не дает. Жили сколько веков без этого, и еще столько же прожили бы! А теперь он, как в будущее заглянет, такую околесицу нести начинает, что только Волупта его и понимает… если не врет… Да Падрэг… что б мы без него делали… Со своими-то он еще по-человечески говорит, а как к кому обратиться – к богам ли другим, к воякам ли своим – так такое загнет, хоть стой, хоть вешайся. Ох, права ты, деточка… Седина в бороду – мозги через уши, да на пол. Только мужу ничего про это не вздумай сказать, иначе тут такое начнется… Лучше бы уж он отпил из чего-нибудь, что дает ему знать прошлое, старый дурень…
– Я не скажу, – быстро согласилась Сенька.
– Вот и славненько, – как ни в чем не бывало, богиня принялась отщипывать бесформенные клочки от готового комка теста и кидать в облако муки под увесистую скалку. – Скоро всё будет готово. Только мясо, боюсь, придется подождать подольше.
– Да зачем такие хлопоты специально из-за нас, – царевна почувствовала себя неловко. – Нам бы и того мяса, что в общем зале жарится, за глаза бы хватило. Нам же много не надо…
Фригг дала команду округлой желтой ложке, нетерпеливо подпрыгивающей на соседнем столе, зачерпывать из корыта начинку для пирожков, и усмехнулась:
– А там много и нет, милочка.
– Но в зале туши?..
– В зале не туши, милая. В зале души. Души погибших на Белом Свете воинов. А в очагах жарятся души жертвенных животных. Каждый день одни и те же. Ну если не появляются новые, конечно.
Серафима меланхолично поджала губы и склонила голову.
– Наверное, в отличие от воинов, они думают, что попали в ад…
Фригг фыркнула и искоса глянула на гостью:
– Что, еще один поэт?
От необходимости объяснять всю глубину ее заблуждения царевну спасла дружная компания ее отмывшихся и переодевшихся в чистое спутников. Дышащей парами мяты и вереска кучкой ввалились они в окутанную не менее восхитительными ароматами кухню.
– Ну ладно, вы тут поболтайте, а я пошла, – царевна бросила на ходу супругу и юркнула в открывшуюся дверь.
– Ты куда?.. – не сразу дошло до него.
– На помойку, – бросила через плечо она и скрылась за поворотом коридора.
Когда уставшие с дороги, разомлевшие после помойки… то бишь, помывки гости Хеймдалла отведали еще и фирменных блюд матушки Фригг, единственным вопросом, интересовавшим их, стало местонахождение не загадочного Граупнера, а вполне прозаических кроватей. Охапка сена или мягкая шкура тоже вполне бы подошли. Но у верховного правителя Хеймдалла были иные планы и, не успели они дожевать последний пирожок, как посланный за хозяином коротышка-цверг стрелой вылетел из обители хлопотливой богини домашнего очага.
Рагнарок появился одновременно с десертом, и шаньги с клюквой, посыпанные сахарной пудрой, были нехотя отложены в сторону.
Осоловевший от тепла, еды и эля Олаф сделал попытку снова обрушиться на колени,[39] но хмурый бог лишь нетерпеливо отмахнулся, и королевич, с облегчением икнув, навалился локтями на стол и остался сидеть.
Фригг левитировала к столу самую удобную табуретку, налила травяного чая в двухлитровую керамическую кружку с орнаментом из вспыхивающих то алым, то желтым молний, и подвинула поднос с шаньгами, туес с вареньем и маленькую берестяную вазочку с бесформенными коричневатыми кусками сахара.
– Садись, откушай с нами, чайку попей, – ласково проворковала она мужу, бережно высыпая в его посудину содержимое всей вазы. – Как ты любишь.
