— Пишу, но все никак не допишу… то есть, как бы так сказать… не получается у меня.
— Да ладно тебе, я же знаю, как ты стараешься! — надула губы Макико, а потом снова повернулась к дочери и гордо заявила: — Нацу просто гений!
— Какой из меня гений… — Меня уже начинал раздражать этот разговор. — Ничего особенного я не делаю. Кое-что пытаюсь писать, конечно, но это пока так… хобби.
— Ну, не знаю, не знаю… — недоверчиво произнесла Макико, наклонив голову набок и слегка усмехнувшись.
Она, конечно, не хотела меня задеть. Мне стало стыдно за то, что я так резко отреагировала, а еще неприятно и даже больно от собственных слов про хобби.
Является ли то, чем я занимаюсь, писательством, вопрос открытый. Но все равно, когда я пишу, в уголке сознания всегда маячит мысль: я — писатель. Для меня все серьезно. Конечно, со стороны это может выглядеть бессмысленной тратой времени. И кто знает — может быть, в конечном счете оно и правда не принесет миру никакой пользы. Но мне все-таки не стоило называть словом «хобби» то, чем я занимаюсь всерьез. Я совершила непоправимую ошибку.
Писать — радость. Хотя нет, не так. Это нечто гораздо большее, дело всей моей жизни — по крайней мере, я так чувствую. Я действительно верю, что это — то единственное, ради чего я появилась на свет. И даже если окажется, что таланта у меня нет, даже если то, что я пишу, будет никому не нужно, я не могу просто взять и перестать писать.
Конечно, я понимаю, что удача, трудолюбие и талант в жизни сложно различимы. Понимаю и то, что моя жизнь — только крошечная капля в огромном море, и на самом деле мир никак не изменится от того, напишу я в итоге книжку или нет, признают меня как писателя или нет. Книг и так уже бесчисленное множество, и, если не удастся добавить к ним свою, это еще не повод для грусти или сожаления. Я все прекрасно понимаю.
Но тут перед глазами всякий раз всплывают лица Макико и Мидорико. Наша квартира с горой грязного белья на полу и растрескавшийся, выгоревший, некогда красный ранец из кожзама — может быть, сестры, может, племянницы, а может, и мой… Отсыревшие, заношенные кроссовки в темной прихожей, лицо бабушки Коми, когда она помогала мне учить таблицу умножения. Как у нас кончился рис и мы вчетвером — я, бабушка Коми, Макико и мама — лепили шарики из муки и воды, варили их в кипящей воде, а потом ели и хохотали все вместе, не помню даже над чем. Как чернели арбузные семечки на размокшей газете. Вспоминаются летние дни, когда мы ходили помогать бабушке Коми с уборкой. Аромат шампуня в маленьких флаконах, которые мы упаковывали в пакетики, чтобы заработать еще хоть немного денег. Синие зябкие тени. Беспокойство, когда мама подолгу не возвращалась, и радость, когда она наконец, улыбаясь, появлялась на пороге в рабочем комбинезоне.
Не знаю, есть ли связь между этими картинами и стремлением писать. Использовать свои детские переживания в книгах я вообще-то не собиралась. Но стоит задуматься о том, что я, наверное, уже никогда не смогу ничего написать, как накатывают воспоминания. Может, эта склонность поддаваться сентиментальности и отдаляет меня от моей мечты, не давая ее осуществить. Но главное не это, главное, что бабушка Коми умерла, мама умерла, у Макико с Мидорико осталась только я — а я бросила их, уехала в Токио в погоне за этой своей мечтой. Прошло десять лет, а я так ничего и не добилась, и мне даже нечем им помочь. Эта мысль меня просто убивает. Мне стыдно за себя, я чувствую себя самым жалким существом на свете, а еще, если честно, мне страшно, и я не знаю, что делать дальше со своей жизнью.
Тем временем Макико продолжала, не обращая внимания на молчание дочери:
— Нацуко еще в детстве была очень умной: постоянно читала и знала кучу трудных слов… Я в этом всем вообще не разбираюсь, но она такая молодец! Вот увидишь, скоро она издаст свою книжку и прославится!
Сделав вид, что зеваю, я поспешно растерла по щекам выступившие слезы. Потом зевнула еще раз, как можно шире, и попыталась поменять тему разговора:
— Может, я слишком много выпила… Что-то так хочется спать.
— Серьезно? А мне пока вообще не хочется! — удивилась Макико и потянула за язычок, открывая новую банку с пивом.
— Ладно, тогда я выпью тоже! — торопливо ответила я и, бормоча себе под нос «Пиво, пиво…», сбежала на кухню, к холодильнику.
Видавший виды холодильник особого доверия не вызывал: оставалось только надеяться, что он действительно что-то охлаждает. Внутри, будто оброненные на дороге вещи, потери которых никто и не заметит, ютились мисо-паста, заправка для салата и поглотитель запаха. А, нет, вот в лотке, что в дверце, полно яиц. И целый десяток на нижней полке.
Это я на прошлой неделе купила коробку яиц, забыв, что они у меня еще остались. Возможно, некоторые уже испортились. Судя по этикетке, сохраненной мной в лотке, срок годности этих яиц истекал завтра. А у тех, что в коробке, истек вчера. За пару дней такое количество яиц никак не съесть… Ничего не поделаешь, часть придется выкинуть. Для пищевых отходов нужен отдельный пакет, так что я полезла в ящик, куда складываю пакеты из супермаркета, но все были маловаты. Кстати, я никогда не понимала, как правильно выбрасывать яйца. Их надо разбить, скорлупу выкинуть, а содержимое куда-нибудь вылить? Или можно выбросить целиком? Осторожно, чтобы не разбились, сложить в мусорный пакет? Непонятно. А может, и нет никаких правил? Размышляя об этом, я достала целую упаковку из холодильника и поставила возле раковины, когда услышала голос Макико.
— Нацуко, нам чертовски повезло! Я сейчас нашла у себя в сумке печеньки с сыром. Целую пачку!
— Супер!
— Ну да… Но я бы и поосновательнее перекусила. Ты как? Может, сварганим что-нибудь по-быстрому? — спросила Макико и вытянула шею, пытаясь рассмотреть, чем я занимаюсь на кухне.
— Прости, Маки, но у меня из продуктов ничего нет, — ответила я. — Только яйца.
— Серьезно? — Макико сладко потянулась и сквозь зевок проговорила: — М-да, из одних яиц ничего не приготовишь…
На столике выстроился ряд пустых пивных банок. Неужели мы с Макико уже столько выпили? Даже странно — вот так выпивать в собственной квартире. Обычно мои отношения с алкоголем ограничиваются походами в бар с коллегами раз в несколько месяцев, а то и даже реже. А пить дома, в одиночестве — зачем? У меня вообще с алкоголем не очень. От вина и саке болит голова, да и вкус не особо нравится. Пиво я еще кое-как могу пить, но после пары пол-литровых банок меня так развозит, что я с трудом двигаюсь. Почему же в этот вечер я чувствовала себя абсолютно нормально, хотя давно превысила свою норму? На самом деле я наверняка уже опьянела. Особенно приятных ощущений это не вызывало, но какое-то необычное чувство все-таки поселилось у меня внутри, подталкивая пить еще и еще. Макико сказала, что она тоже за продолжение банкета, поэтому я сбегала в ближайший мини-маркет и докупила семь банок пива, чипсы и пачку сушеных кальмаров. После долгих сомнений я даже разорилась на упаковку сыра камамбер из шести треугольных кусочков.
Разуваясь в прихожей, я заметила, что Макико прикладывает палец ко рту: «Ш-ш-ш!» — подбородком указывая на Мидорико. Та свернулась клубочком в кресле-мешке и мирно посапывала, крепко прижимая к себе блокнот. Тогда я вытащила из шкафа свой обычный футон, расстелила его в углу комнаты и рядом положила еще один, который привезла из Осаки и держала у себя на всякий случай.
— Мидорико положим с краю, а я лягу посередине, — предложила я. — Мне кажется, вам не стоит ложиться вместе. Она небось с ума сойдет, если утром увидит тебя рядом.
Осторожно вытащив блокнот из рук Мидорико и положив в ее рюкзак, я легонько потрясла девочку за плечо. Глаз она не открыла — наоборот, зажмурилась так, что между бровями залегли складки. Все так же с закрытыми глазами Мидорико переползла на футон и моментально провалилась обратно в сон.
— Ничего себе… Ей даже свет не мешает, — восхитилась я.
— Молодость — страшное дело! — засмеялась Макико. — Мы ведь с тобой тоже когда-то спали при свете.
