в виду, да, я был чертовски взволнован тем, что у меня есть маленький чувак или принцесса, с которой можно бегать и попадать в неприятности, но если бы я знал, что будет происходить с нашей девочкой, попав сюда, я не был так уверен, что согласился бы на это. — Черт, этому малышу лучше быть действительно чертовски крутым, иначе, думаю, я никогда не прощу маленького бастарда.
— Мы все женаты на ней, — ответил Сэйнт. — Значит, это не будет баст…
— Ну вот, скоро подействует, — объявил анестезиолог, и мы выбежали из своего угла, чтобы первыми подойти к Татум.
Она снова опустилась на кровать, часть боли, казалось, уже исчезла с ее лица, когда она переводила взгляд между нами четырьмя с намеком на улыбку на лице.
— Я больше никогда не буду заниматься сексом, — прошептала она, и смех сорвался с моих губ, когда я наклонился, чтобы поцеловать ее в лоб.
— У тебя все получится, детка, — прорычал я, зная в глубине души, что это была самая правдивая вещь, которую я когда-либо говорил ей. — Ты гребаная королева. Ты сможешь это сделать. И мы будем рядом с тобой все это время.
***
После паники, вызванной родами, в комнате воцарилась тишина. Это странное спокойствие овладело всеми нами под тяжестью этого события, полностью меняющего жизнь.
Что-то изменилось во мне в тот момент, когда родился ребенок, появилось чувство целеустремленности, которого у меня раньше не было. Я не знал, как правильно выразить это словами, но я просто чувствовал себя ошеломленным всем этим.
Татум лежала в своей постели, нянча здорового мальчика и наблюдая за ним с таким безмятежным выражением лица, которое я просто не мог не нарисовать. Нэш и Блейк уже сделали около миллиона фотографий их двоих за те двадцать минут, что прошли с тех пор, как он появился на свет, вопя, как банши, и готовый принять все, что попадется ему на пути. Но мне просто нужно было запечатлеть это чувство. И когда наброски сложились воедино, я не мог не гордиться своей работой.
Моим любимым был фрагмент, который я как раз заканчивал, Татум сидела в постели между нами четырьмя, когда мы смотрели на нее сверху вниз, с ребенком на руках и этой долбаной улыбкой на ее лице, которую мне просто хотелось съесть. Это почти наверняка стоило всех тех мучений, которые потребовались, чтобы произвести его на свет. Во всяком случае, она, похоже, так думала, и поскольку именно она пережила это, я был готов поверить ей на слово.
— Ты хочешь подержать его, Киан? — Татум выдохнула, и я поднял глаза, закончив свой набросок, облизал губы и отложил альбом в сторону.
Я был единственным, кто еще этого не сделал, но по какой-то причине я колебался. Дело было не в том, что я не хотел этого, скорее, я не был уверен, что создан для того, чтобы взять в руки что-то столь ценное и хрупкое, не запятнав его. Мне уже пришлось смириться с тем, что я развратил Татум, но ребенок был таким чистым и невинным, а я был всем, кроме всего этого.
Я даже ни капельки не разозлился, когда по тону его кожи стало ясно, что я не биологический отец. Потому что в глубине души я не мог отделаться от ощущения, что моя кровь — это разновидность яда, и дать ее ребенку было бы сродни проклятию.
Оглядываясь назад, я должен был прекрасно понимать, что у этого ребенка будет генетика Сэйнта. Этот ублюдок спланировал романтический уик-энд для себя и Татум именно тогда, когда понял, что у нее будет овуляция, а затем провел все это время внутри нее, чтобы быть уверенным, что именно он оплодотворит ее первым. Я даже не думал об этой долбаной поездке, пока его самодовольство не заставило его признаться в этом через десять минут после рождения Цезаря.
Блейк ударил его, Нэш обругал, но я только рассмеялся.
Мне было все равно. Это было чертовски в его стиле. Конечно, он знал менструальный цикл Татум лучше, чем она. У нас был совершенно нормальный разговор на тему «может быть, нам прекратить использовать контрацепцию и попытаться завести ребенка», и мы были довольны, позволив природе идти своим чередом. Он составлял графики менструаций и вычислял даты, пока не узнал точный период, когда она выпустит чертову яйцеклетку. Мудак.
На самом деле, я знал, что никому из нас не было дела до того, у кого общая ДНК с маленьким существом, которое только что стало центром нашей вселенной. Это не имело ни малейшего значения. Мы бы любили его в любом случае. Так было заложено в нашей семье.
— Он выглядит счастливым с тобой, — медленно сказал я Татум, закрывая свой альбом для рисования и кладя его на маленький столик рядом со мной.
— Он хочет обнимашек со своим папочкой, — настаивала она, как всегда видя меня насквозь, и я ткнул языком в щеку, глядя на крошечное создание в ее руках, одновременно страстно желая взять его на руки и боясь все испортить, если сделаю это.
— Я почти уверен, что я его папочка, — поддразнил Блейк, наклоняясь над плечом Татум и целуя крошечного человечка в макушку его мягких темных волос.
— С чего ты это взял? — Спросил Нэш.
— Потому что я определенно самый веселый. Так что я буду папочкой, ты папой, Нэш. Киан — это папа, а Сэйнт — это… Отец.
Я фыркнул от смеха, когда Сэйнт нахмурился, скрестив руки на груди.
— Почему это меня нужно называть так официально? — спросил он с той ноткой богатого мальчика в голосе, которая ясно давала ответ на его чертов вопрос.
— Осторожно, отец снова не в духе, — прошептал я, прикрыв рот рукой, как будто пытался убедиться, что Сэйнт не услышит, хотя он явно мог.
— Отвали, — пробормотал он, нахмурив бровь так, что мне стало немного не по себе. Я знал, что меньше всего он хотел быть олицетворением страха для нашего сына и что он беспокоился о том, что в нем слишком много от своего отца, чтобы помешать этому случиться.
— Хорошо, — сказал я, вставая и хлопая рукой по его плечу, оставляя угольные следы на его коже. — Как насчет того, чтобы ты был папой? Это мило. Большой старый папа-медведь.
Я подтолкнул его локтем, и улыбка тронула его губы.
— Я не испытываю к этому ненависти, — признался он, и Татум просияла, глядя на меня. Может быть, я уже разобрался с отцовскими штучками «я разнимал драчунов и делал Сэйнта счастливым», с
