Сложные по своей идейно-философской и общественно-исторической основе, по эзоповским приемам повествования, «Дворянские мелодии» не получили должного истолкования в критических откликах современников, хотя в целом эти отклики были одобрительными. Некоторые из рецензентов видели в очерке автобиографическое произведение. Так, В. П. Горленко писал: «Это не рассказ и даже не очерк, а если можно назвать — исповедь…»[232] Рецензент «С.-Петербургских ведомостей» сетовал: «…Трудно понять, о себе ли лично или о лучших представителях дворянства говорит Щедрин в своей элегии»[233]. На «непонятность» очерка жалуется и другой обозреватель: «Свою сатиру г. Щедрин закутывает в такие туманные фразы <…> что в конце концов сатира исчезает и остаются какие-то обрывки юмора, какие-то намеки, которых обыкновенно никто не понимает»[234]. Некоторые критики выделяли в очерке тему человека 40-х годов. «Щедрин рисует, — пишет В. П. Чуйко, — состояние барства и барской души в очень интересный период русской общественной жизни»[235]. Этот же мотив очерка отмечает рецензент «Новороссийского телеграфа»[236]. На тему «стыда» обратил внимание обозреватель «Сына отечества»: «В этом небольшом очерке Щедрин указывает то место и роль, которую играет в современном обществе человек, не потерявший еще способность стыдиться»[237].
…набеги… в область «униженных и оскорбленных». — Имеется в виду развитие демократических настроений в русском обществе и литературе 40-х годов (творчество Гоголя, «Бедные люди» Достоевского, «Деревня» и «Антон Горемыка» Григоровича, «Записки охотника» Тургенева и др.). В творчестве самого Салтыкова-Щедрина — это «Противоречие» и «Запутанное дело», участие в кружке петрашевцев, следование заветам Белинского.
…что-то такое было… Устремления, порывы, слезы, зубовный скрежет и проч. — Салтыков напоминает о периоде 60-х годов, о противоборствующих общественных настроениях, о своих идейных и творческих исканиях, отразившихся и в его произведениях того времени (ср., например, выражение «зубовный скрежет» с названием очерка «Скрежет зубовный», вошедшего затем в цикл «Сатиры в прозе» — т. 3 наст. изд.).
…вместо действительной драмы, родится нелепый фарс с переодеваниями…— Намек на изображение народнического движения в романе Тургенева «Новь», в котором Салтыков не находил верного отражения настроений и деятельности революционной молодежи (ср. эти и дальнейшие слова с письмом Салтыкова к П. В. Анненкову от 17 февраля 1877 г.). См. об этом также в прим. к очерку «Чужой толк».
…жизненных перегринаций. — Перегринация (от франц. pérégrination) — дальнее странствие.
…героям ревизских сказок и окладных листов — то есть трудовой, прежде всего крестьянской массе. См. прим. к стр. 8.
…древняя Лаиса — прославившаяся в Древней Греции гетера.
…лучшие умы Запада, и в особенности Франции…— Имеются в виду Сен-Симон, Фурье, Оуэн и другие выдающиеся мыслители, развивавшие в своих трудах идеи утопического социализма.
…охраняли крепостное логовище…— Речь идет о самодержавно-крепостнической реакции, принявшей особенно жестокий характер в связи с революцией 1848 г.
…от хладных финских скал до пламенной Колхиды…— неточная цитата из стихотворения Пушкина «Клеветникам России» (1831).
Наш общий товарищ Сеня Бирюков…— персонаж, фигурирующий также в «Сатирах в прозе», «Помпадурах и помпадуршах», «Дневнике провинциала в Петербурге».
…Как мальчик кудрявый, резва…— начальная строка стихотворения М. Ю. Лермонтова «К портрету» (1840).
V. Чужой толк*
Впервые — ОЗ, 1880, № 12 (вып. в свет 18 декабря), стр. 267–290. Подпись: Н. Щедрин.
«Чужой толк» — переработанная редакция очерка «Чужую беду — руками разведу», запрещенного цензурой (см. прим. к этому очерку).
Очерк «Чужой толк» был включен во второе издание книги «В среде умеренности и аккуратности» (1881) и с тех пор неизменно печатался в составе этого цикла. Лишь в изд. 1933–1941 он был выведен из основного корпуса произведения, а на его месте помещен очерк «Чужую беду — руками разведу», печатавшийся по тексту женевских изданий Элпидина. Это решение представляется необоснованным. Во-первых, следует учитывать, что краткое изложение очерка, запрещенного цензурой, все-таки увидело свет в отдельных изданиях в виде шестой главы «Господ Молчалиных»; во-вторых, значительная часть текста очерка была использована в других произведениях, также вошедших в состав цикла «В среде умеренности и аккуратности»; в-третьих, основное содержание и идея очерка «Чужую беду — руками разведу» были таким образом все же донесены до читателя, хотя и в несколько иной форме, чем предполагалось сначала. Учитывая эти обстоятельства, не представляется возможным нарушать сложившуюся в прижизненных изданиях композицию книги, внутреннюю взаимосвязь ее глав в той редакции, какую оставил нам автор.
Центральная проблема очерка — революционное движение 70-х годов: подавление его полицейскими силами самодержавия, семейные драмы пострадавших в борьбе с царизмом и вопрос об отношении к исканиям и борьбе нового революционного поколения представителей старого дворянского либерализма.
Из переписки Салтыкова ясно, что очерк во многом продиктован полемикой с романом Тургенева «Новь», вызвавшим острую борьбу мнений при своем появлении. Из писем Салтыкова к А. Н. Энгельгардту от 20 января 1877 г. и к П. В. Анненкову от 17 февраля, 2 и 15 марта того же года известно, что у Салтыкова, революционного демократа, вызвал протест тот «суд» над революционерами 70-х годов, который он усмотрел в романе. «В февральской книжке <…>, — сообщал Салтыков 17 февраля Анненкову, имея в виду публикацию очерка «Чужую беду — руками разведу», — Вы найдете (ежели найдете) изложение моих мыслей и чувств не по поводу «Нови» — сохрани меня бог! — а вообще об отношениях, в которых мы, люди отживающие, должны находиться к современности. Я думаю, что единственная наша роль — опрятность. В сочувствии нашем никто не нуждается <…> а от глумления не мешает воздерживаться». В этом письме ясно определены тон и содержание очерка. В письме от 15 марта писатель сделал новое пояснение: «Вы, пожалуйста, не думайте, что я хотел критику на «Новь» писать. Нет, я просто хотел изобразить, какое должно возбуждать чувство в человеке сороковых годов, воспитанном на лоне эстетики и крепостного права, но по-своему честном, зрелище людей, идущих в народ. Сознаюсь откровенно, что мои мысли на этот счет — совершенно противоположные тому положению, которое избрал для себя Тургенев. Но об «Нови» я ни одним словом не упомянул <…> свой рассказ я назвал так: «Чужую беду — руками разведу» — это единственное, что может представлять собой некоторый намек». Некоторые «намеки», однако, нашли позднейшие комментаторы в ряде деталей рассказа: фигура Сени Бирюкова, эпизод с наставлениями Павлу Молчалину, перекличка с первым письмом к Анненкову и др.[238]. Тургеневу было известно об отношении Салтыкова к «Нови». В письме к М. М. Стасюлевичу от 1 (13) февраля 1877 г. говорится: «Мне жаль, что Салтыков тоже ругает меня; но ведь тут ничего не поделаешь»[239].
Салтыков с глубоким вниманием и сочувствием следил за революционным движением народников. 15 марта Анненкову он писал о «Процессе 50-ти»: «Я на процессе не был, а, говорят, были замечательные речи подсудимых. В особенности одного крестьянина Алексеева и акушерки Бардиной. По-видимому, дело идет совсем не о водевиле с переодеванием, как полагает Иван Сергеевич <Тургенев>». Сочувственное отношение к народническому движению можно обнаружить во многих произведениях Салтыкова. Вместе с тем, не являясь непосредственным участником движения и не зная со всей полнотой взглядов и настроений революционной молодежи, он не считал возможным судить о ней и подсказывать ей какие-либо решения. Герой очерка оказывается беспомощным перед молодым Молчалиным, его либеральные наставления ничем не отличаются, оказывается, от поучений Молчалина-старшего и даже напоминают увещевания «церковных наставников».
Огромную полемическую силу очерка, даже в его подцензурной редакции, почувствовали как идейные противники Салтыкова, так и единомышленники.
Остро враждебно встретила очерк газета «Новое время». Для Буренина 80-х годов была неприемлема позиция, с которой сатирик обрушивался на дворянский либерализм. Ему не нравится и «преклонение» перед молодым поколением: «Дешево же продает себя и всех маститых и солидных либералов г. Салтыков!»[240] Для опровержения взглядов Салтыкова на молодое поколение Буренин демагогически использует высказывания Герцена из статьи «Журналисты и террористы» («Колокол», 1862, 15 августа), вырывая их из контекста и игнорируя конкретную историческую обстановку[241].
