— Считаю, что вы должны так поступить. Не думаю, чтобы это могло дать слишком много как Агентству, так и вам, но ничего более разумного не вижу.
— Ваш скептицизм, возможно, вызовет мое доверие… — проворчал я вполголоса. — А что, последствия каллотомии действительно необратимы?
— При хирургической каллотомии перерезанные белые волокна наверняка бы не срослись. Это невозможно. Но ведь вам никто не делал трепанации черепа?..
— Понимаю, — ответил я, подумав, — вы пробуждаете во мне надежду; либо хотите меня искусить, либо сами в это верите…
— А ваше решение?
— Я дам ответ в течение ближайших сорока восьми часов. Согласны?
Он кивнул и указал на лежавшую на столе визитную карточку.
— Там номер моего телефона.
— Неужто будем связываться в открытую?
— И да и нет. Никто трубку не поднимет. Вы переждете десять сигналов и позвоните снова. Опять подождете, пока прозвучат десять сигналов, и все.
— Это будет означать мое согласие?
Он встал и кивнул.
— Остальное зависит от нас. А теперь мне пора. Желаю спокойной ночи.
Он ушел, а я еще долго стоял посреди комнаты, бездумно глядя на оконные гардины. Неожиданно погасла потолочная лампа. Я подумал, что она перегорела, но, выглянув в окно, увидел погруженные во тьму санаторские здания. Погасли даже далекие фонари, обычно помигивающие у съезда с шоссе. Видимо, произошла крупная авария. Мне не хотелось идти за фонарем или свечой, часы показывали одиннадцать, поэтому я только раздвинул гардины, чтобы при слабом свете Луны раздеться и принять душ в моей маленькой ванной. Вместо пижамы хотел надеть халат, открыл шкаф и окаменел. Там кто-то стоял, толстый, невысокий, почти лысый, неподвижный, как статуя, и прижимал палец к губам. Я узнал Грамера.
— Аделейд… — прошептал я и осекся, потому что он погрозил мне пальцем и молча указал на окно. Я не тронулся с места, тогда он присел, вылез на четвереньках из шкафа, прополз за письменный стол и, все еще не поднимаясь, задернул гардины. Стало так темно, что я едва мог различить, как он, все еще не вставая с колен, возвращается к шкафу и достает что-то квадратное, плоское. Тем временем мои глаза уже привыкли к темноте, и я увидел, как Грамер открыл небольшой чемоданчик, вынул какие-то шнурки или проводки, что-то там соединил и, продолжая сидеть на ковровой дорожке, прошептал:
— Сядьте рядом, Тихий, надо поговорить…
Я сел, все еще ошеломленный, не способный вымолвить ни слова, а Грамер пододвинулся ко мне так близко, что наши колени соприкоснулись, и сказал тихо, но уже не шепотом:
— В нашем распоряжении по меньшей мере три четверти часа, если не час, прежде чем дадут ток. Правда, некоторые подслушивающие устройства имеют автономное питание, но это — только для фраеров. Мы экранированы по первому классу, Тихий, называйте меня Грамером, вы уже привыкли…
— Кто вы? — спросил я.
— Ваш ангел-хранитель. — Он тихо засмеялся.
— Как же так? Ведь вы тут сидите уже давно? Откуда вы могли знать, что я приду именно сюда? Ведь Тарантога…
— Любопытство — первая ступенька в ад, — невозмутимо изрек Грамер. — Не все ли равно откуда, как, зачем. Нас должны занимать более серьезные вещи, Тихий. Во-первых, не советую поступать, как рекомендовал Шапиро. Ничего хуже вы сделать не можете.
Я молчал, а Грамер опять тихонько рассмеялся. Он был явно в отличном настроении. Его голос изменился, он уже не тянул гласные, не был медлительным и явно не казался глуповатым.
— Вы считаете меня «представителем чужой разведки», а? — Он сердечно похлопал меня по плечу. — Понимаю, что вызываю у вас восемнадцать подозрений сразу, но обращаюсь к вашему рассудку. Допустим, вы последуете совету Шапиро. Вас возьмут в оборот, нет, не какие-то там мучения, пытки, упаси боже, в их клинике с вами будут обращаться, как с самим президентом. Что-нибудь вытянут из вашей головы, из ее правой части, а может, не вытянут, так или иначе, это не будет иметь существенного значения, потому что приговор уже давно вынесен.
— Какой приговор?
— Ну, диагноз, результат научного прослушивания через руку, ногу, пятку, какая разница? Прошу меня не прерывать, тогда узнаете все. Все, что уже известно. — Он сделал небольшую паузу, словно ожидал моего согласия. Мы сидели в темноте, и тут я заметил:
— Может прийти доктор Гоус.
— Нет, не может. Никто не придет, не волнуйтесь. Мы не играем в индейцев. Слушайте же. На Луне произошло взаимопроникновение программ разных сторон. Проникли, перемешались, кто начал первым, не имеет значения, во всяком случае, теперь. Эффект, грубо говоря, можно сравнить с раковой опухолью. Взаимное бессмысленное уничтожение, различные имитированные и реальные вооружения на разных фазах вторглись друг в друга, по-разному, в разных секторах, противостоят, столкнулись, называйте, как хотите.
— Луна сошла с ума?
— Отчасти. В определенном смысле. Одновременно, когда то, что было запрограммировано, и то, что проистекло из программ, стало разваливаться, начались совершенно новые процессы, никто их раньше на Земле не ожидал, абсолютно никто.
— И что это за процессы?
Грамер вздохнул.
— Я закурил бы, — сказал он, — но не могу, вы же не курите. Какие процессы? Вы привезли их первый след.
— Пыль на скафандре?
— Угадали. Только никакая это не пыль, а силиконовые полимеры, зародыши, как утверждают спецы, ордогенеза, некроорганизации, таких терминов повыдумывали… Во всяком случае, то, что делается там, Земле вообще не угрожает, но именно потому, что не угрожает, вызывает опасность, которой Агентство не хочет.
— Не понимаю.
— Агентство стоит на страже Доктрины неведения, так? Есть государства, которые желают ее падения, да и всей истории с перенесением вооружений на Луну. Нет, я неверно выразился. Все гораздо сложнее. Существуют различные группы воздействия и интересов; одни хотят, чтобы все больше раздуваемая паника вокруг «нашествия Луны» росла, чтобы в ООН либо вне ее возникла коалиция, готовая ударить по Луне традиционно, или нанести термоядерный удар, либо неклассическими методами с помощью новой техники, коллапсной — только не спрашивайте меня, что это такое, об этом в другой раз. Они считают необходимым возобновить крупномасштабное вооружение, ссылаясь на соображения высшего порядка, внепланетные, надгосударственные, ибо ежели нам угрожает нашествие, то надо ликвидировать его в зародыше.
— А Агентство, значит, не желает?
— Агентство само разрывается изнутри, у каждой из противоборствующих сторон там есть свои люди. Иначе и быть не может. Вы стали крупным козырем в игре. Пожалуй, самым крупным.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
