независимо от всякого рода атмосферных явлений. При этом не было ни снега, ни бурана, ничего подобного. С каждым часом барометр падал все ниже и ниже: с двадцати градусов ниже нуля он упал сперва до двадцати пяти, затем до тридцати и до тридцати пяти, и наконец до сорока. Однако, несмотря на это, самый пейзаж нисколько не изменился и представлял собой, при безжизненном, мертвенном свете Земли, ту же картину, как и при ярком свете палящего Солнца: тот же безмолвный, мрачный характер кладбища, заброшенного и забытого в продолжение многих лет.
Впрочем, все это объяснялось очень просто. Так как атмосфера Луны не обладала ни влажностью, ни какими бы то ни было парами или атмосферными осадками, то весьма естественно, что на ней не могло развиться ни одного из тех явлений, которые порождаются различным распределением этих элементов в различных слоях земной атмосферы. Единственными сияющими метеорами, время от времени разнообразившие удручающую монотонность этой, казалось, бесконечной ночи, были роскошные северные сияния, внезапно озарявшие край горизонта дивной завесой голубого или бледно-фиолетового света, который угасал так же внезапно, как и загорался.
При начале этих ужасных холодов доктор Бриэ был чрезвычайно встревожен мыслью о том, как перенесет эту стужу Гертруда, эта девушка, отличавшаяся всегда столь слабым, столь шатким здоровьем. Но, не желая никого смущать, он скрыл от всех свое беспокойство и тревогу, зная, что тут помочь ничем нельзя. Несмотря н а свой обычный оптимизм, он едва смел надеяться, что она перенесет такую стужу, и это грустное сознание камнем ложилось ему на душу. Он не пренебрегал решительно ничем, – чтобы согреть ее и уберечь от холода, которому все они подвергались здесь, чтобы придать ей силы, подкрепить насколько можно и сделать ее менее чувствительной к влиянию этой ужасной низкой температуры.
Но, к несказанному его удивлению и величайшей радости, он успел убедиться по прошествии нескольких дней, что Гертруда не только переносит этот холод, но выдерживает его лучше и легче, чем кто-либо из остальных ее сотоварищей. Силы ее не только не падали и не слабели, а наоборот, девушка казалась сильнее и бодрее, чем когда-либо. Она даже не кашляла с тех пор, как была на Луне, на щеках ее не появлялось того лихорадочного румянца, пятнами выступавшего на ее бледном личике, так ужасно тревожившего ее отца, заставлявшего его проводить не одну ночь без сна. Вместо того, чтобы худеть, бледнеть и угасать, Гертруда видимо расцветала и оживала: в ней начинала пробиваться наружу вся ее молодость и прелесть ее двадцатилетнего возраста. Никогда еще доктор Бриэ, следивший за ней с заботливостью нежной, любящей матери, не видал ее такой цветущей и здоровой, такой свежей и бодрой, так несомненно исцелившейся от рокового наследия ее матери, которое, как казалось, до сего времени тяготело над ней, постоянно грозя и ей той же печальной развязкой.
«Надо полагать, этот безусловно сухой воздух Луны является наилучшим, наицелебнейшим для всех чахоточных! – думал в душе доктор. – Я никогда еще не видал столь быстрого, нет, столь поразительного и столь полного излечения!.. У нее не только не замечается более никаких тревожных симптомов в области легких, но общее состояние ее здоровья, по-видимому, совершенно восстановлено!.. Она чувствует себя при этом сибирском, холоде лучше, чем кто-либо из нас… Нет, право, это уже не излечение, а полнейшее возрождение… Если только нам суждено когда-нибудь вернуться на Землю и увидать ее отца, и если он только вздумает выразить какую-нибудь претензию на наши приключения, участницей которых мы невольно сделали его дочь, то я только укажу ему на нее, на ее яркий здоровый румянец, на эти ясные и светлые глаза, и тогда мы увидим, посмеет ли он нам сказать хоть одно слово укоризны!.. Нет, он еще будет благодарить нас!»
Гертруда, пользуясь столь неожиданно вернувшимися к ней силами и здоровьем, с особенным усердием занималась шитьем, которое они с Фатимой взяли на себя. Задача их состояла в тщательном сшивании с помощью шнурка отдельных полотнищ шелковой ткани, предназначавшейся для парашюта громадных размеров. В складах обсерватории, правда, имелось значительное количество уже совершенно готовых парашютов, но только несравненно меньших размеров, и Норбер Моони задумал теперь заменить их одним громадным парашютом, который мог бы сдержать всю маленькую колонию. Для этого требовалось скроить и сшить род зонтичной обтяжки в виде полушария с диаметром приблизительно тридцать метров. Как ни велико было усердие и старание Гертруды Керсэн и ее маленькой помощницы, Фатимы, вряд ли бы они справились с этой задачей в тот непродолжительный срок, какой был предоставлен в ее распоряжение, если бы Виржиль не предложил свою услуг в этом деле. Оказалось, что он сшивал ничуть ни хуже любого образцового парусного мастера, каким мог похвастаться в былое время флот, а это, конечно, не шутка!
Норбер, доктор Бриэ и Каддур усердно занимались проверкой электрических двигателей и машин, необходимых для приведения в действие гигантского искусственного магнита. Это было нелегким делом, так как ужаснейший толчок, испытанный пиком Тэбали в момент катастрофы, значительно повредил многие существенные части различных электрических аппаратов.
А потому молодой астроном, работавший более всех, вынужден был выгадывать на сне и отдыхе то время, которое он посвящал своим астрономическим наблюдениям, и отказаться от которых он не мог, несмотря ни на какую усталость. Он проводил за своим телескопом почти все время, предназначенное для отдыха и сна, все то время, которое остальные его товарищи проводили в кровати, под теплыми одеялами, отдыхая от дневных трудов.
Из всей этой маленькой колонии невольных переселенцев с Земли на Луну, быть может, только он один был искренне доволен своей участью, и, несмотря на труды и холод, желал бы продлить еще очень надолго эту и без того страшно длинную ночь.
Никогда еще в жизни ему не удавалось, да и не могло удаться, собирать столь точные и несомненные данные, столь новые и поразительные явления с такой сравнительной легкостью, с такой постоянной возможностью контролировать и проверять свои наблюдения. Один год пребывания на Луне какого-нибудь астронома при наличии тех условий, какие представляла для астрономических наблюдений Луна, мог дать несравненно больше для астрономии, чем целых сто лет самых усердных и тщательных наблюдений среди атмосферы земного шара. А что было бы, если бы он мог иметь здесь в своем распоряжении такие сильные телескопы, какие имеются в главнейших европейских обсерваториях!..
Впрочем, надо довольствоваться тем, что имеешь!..
– Я был бы очень счастлив, если бы мог пользоваться хотя бы вот этими моими телескопами в течение пяти или шести Лунных ночей
