с букетом резеды в руках.
Прежде чем войти в залу, она остановилась с минуту на пороге, взявшись за ручку дверей, опустив голову, и подумала, что начать, как показаться?.. Другой? Перемена была слишком заметна и быстра. Такой же, как прежде? Но привлечет ли его это? Буду и та же самая, и другая, ответила она тихо самой себе на собственный вопрос, и уж разве судьба обрекла нас всех каким-нибудь особенным неудачам, тогда только не смогу я расшевелить его… возвратить…
Вацлав был тот самый, что и вчера; ничто не обнаруживало в нем перемены положения: он осторожно, даже боязливо обходился, как и прежде, с теми, над которыми чувствовал всегда свое превосходство, а теперь и по мнению общественному стоял выше. Они же все и улыбались теперь ему приветливо, и пожимали искренно руку, говорили ему любезности, и давали ему чувствительные названия. Сердце у него сжалось при виде этой слабости, этого детства человеческого! Но, где же не так? Где разбогатевший вдруг не заметит, что деньги придали ему новую цену, новое место, высшее значение? Деньги чужие, заработанные кем-то другим, и неизвестно по какому праву вдруг доставшиеся неожиданно, незаслуженно, даром?..
Граф, словно не в чем было его упрекнуть в прошлом, старался быть приятным, очень выразительно выпрашивал прощение и забвение, покорный, тихий, улыбающийся, едва не добродушный; свою тайную мысль запрятал он в карман. Сильван переменил тон и обыкновенную манеру обхождения: он слушал, соблаговолял отвечать, даже спрашивал; графиня обмеривала вопрошающими взглядами того Вацлава, которому в продолжение многих лет, не знаю, сказала ли два слова, кроме приказаний и выговоров. Цеся была очень искусна и не обнаружила сильного желания понравиться ему; она поняла, что внезапная перемена была бы плохим расчетом, что Вацлава можно привлечь только воспоминаниями: вследствие этого она вошла смело, с насмешкой, нахально подступая к прибывшему:
— А, здравствуйте, — сказала она ему. Вацлав поклонился молча.
— Поздравляем, поздравляем! Но скажите нам: этот американский дядюшка — действительность или только соседский пуф?
— До сих пор, если пуф, по крайней мере, пуф правительственный, — ответил Вацлав с улыбкой.
— Численность этого наследства простирается действительно до миллионов?
Все радовались смелости Цеси, не смея сами расспрашивать прежде так подробно.
— Положительно не знаю, — сказал сирота, — ликвидация не окончена; знаю только, что у меня очень хорошенький отель в Париже, кое-что в банке (несколько десятков акций), кое-что в рентах пяти— и трехфранковых, которые ходят в настоящее время очень хорошо, какая-то вилла и порядочное количество акций разных компаний.
— Чудеса, чудеса! — смеясь, восклицала Цеся. — И вы принимаете это просто, холодно, как будто в этом нет ничего решительно удивительного, романического, ужасного, фантастического?..
— Я принимаю это, — подхватил Вацлав, — как вещь совершенно для меня не важную; я привык к бедности, не слишком Ценю и то, что будет теперь принадлежать мне. Буду независим, свободен, может быть, пригожусь кому на что-нибудь — и это больше всего ценю в моем наследстве. Но и без него с меня было бы довольно.
— Но ты не думаешь переехать в Париж? — спросил Сильван.
— О, нет, нет! — воскликнул Вацлав. — Я больше всего люблю здешнюю сторону и не мог бы жить без нее; Францию не терплю, хоть это родина моей матери. Останусь здесь.
Он обратился к Цесе:
— Знаете ли, — сказал он, — меня необыкновенно радует, что у меня будет фортепьяно Эрара, который получил медаль на выставке; оно в числе моего наследства; и я напишу прежде всего о высылке его. Вы понимаете счастье обладать настоящим и лучшим Эраром?!
Над этим наивным и с жаром высказавшимся детством все рассмеялись. Цеся взглянула на него с состраданием.
— О, да, да! — прибавил Вацлав. — Из целого наследства нетерпеливее всего жду моего Эрара. Должны его прислать мне сейчас же через Марсель и Одессу.
— Но где же вы его в Пальнике поставите?
— Это не важное дело! Поставлю у себя в спальне. Я не думаю хвастаться им; я люблю музыку для себя, а не для того, чтобы отличаться перед другими; я счастлив, что теперь не буду принужден играть для других. Для гостей довольно будет мерзейшего Кнамма, разбитого Безендорфера, для себя, при моем новом богатстве, поставлю Эрара…
— Счастливец, счастливец, трижды и четырежды счастливец! — бормотала Цеся, садясь подле него. — Ежеминутно слышу: счастливец… видно, вы уж так счастливы, что не надо больше ничего.
— Да могу ли же я жаловаться, глядя на то, чем был вчера? — сказал Вацлав тихо.
Цеся замолчала, но, заметив быстро удаляющегося отца и Сильвана, которые, разговаривая о чем-то тихо между собою, уходили на крыльцо, а мать, погруженную в чтение, спросила Вацлава:
— Правда ли то, что говорят: будто бы вы при миллионах нашли и подругу проживать их вместе?
Она сказала это насмешливо, зло.
— Не знаю, о чем вы говорите, — холодно возразил Вацлав.
— Как? Так красавица Франя из Вулек еще не обручена с вами?
— Со мной? Панна Франциска? Мы едва знакомы, — сказал Вацлав с некоторым замешательством.
— Прошу покорно! А тут разносят такие сплетни! — сказала Цеся. — Я, однако ж, постоянно защищала вас и уверяла, что этого быть не может. Вам нужно кого-нибудь, кто бы понял вас, оценил… — продолжала она с чувством, — кому бы вы могли сыграть хоть «Котика»! — прибавила она с кокетством. — Вы не забыли в продолжение этого времени играть?
— Нет, но у меня нет еще фортепьяно.
— Да ведь можно взять одно из наших, — произнесла Цеся с живостью.
— Благодарю вас; я уже выписал покуда венское из Житкова от Гр… Я поставлю его потом для гостей, а Эрара у себя подле кровати.
— Как вы свободно уже устраиваете свою будущность даже в мелочных подробностях! — сказала Цеся с незаметным вздохом.
— Мне кажется, что мы оба поступаем одинаково: и вы, вероятно, также мечтаете. Ведь уже и слово дано!
Цеся покраснела.
— О, еще целый год впереди, а год это очень долго!
И она вдруг ударилась в сентиментальность; хотела его растрогать, понюхала резеду, положила ее на столике, подле него, будто для того, чтобы поправить браслет; в самом же деле для того, чтобы забыть ее тут и издали следить, не возьмет ли ее Вацлав. Но он, уже разочарованный, читал теперь и в ее сердце, и в ее мыслях, и хоть к ней и влекло его прелестью воспоминаний, но он мужественно боролся с этой силой и решил не поддаваться ей.
— Не сыграете ли вы что-нибудь? Цеся встала и начала ходить по зале.
— О, охотно, если только вы не заставите меня играть «Котика».
— Нет, на этот раз увольняю,
