Читаем без скачивания Императорская Россия - Евгений Анисимов

Затем на флагманский корабль Небогатова «Николай I» были посланы парламентеры для того, чтобы поставить Небогатову первые условия сдачи и забрать его на «Микасу» – флагман японского флота.

«Адмирал Небогатов – продолжает автор “Описания”, – ответил на это согласием и, чтобы передать это на свои суда, просил дать некоторое время. Минут через 30, окончив распоряжения, адмирал со своим штабом одел парадную форму, вышел на палубу и, собрав команду, дружески объяснил причину неизбежной сдачи, прибавив следующее: “Мне уже 60 лет, и я не жалею своего старого тела, мне жалко только ваших жизней, вы впереди имеете еще долгие годы, прошу вас, претерпев временный стыд, в будущем, когда восстановится родной флот, послужить на пользу государя и отечества. Вину сдачи я всецело принимаю на одного себя и т. д.”. Произнеся слова, полные скорби, со слезами в голосе, он закончил их едва слышным тоном. Все офицеры серьезно слушали, и когда речь окончилась, адмирал со своим штабом сел на наш эсминец и в 1 час 37 минут прибыл на “Микаса”».

По мнению большинства экспертов, адмирал Небогатов действовал вопреки Морскому уставу и традициям русского флота. У него было достаточно времени, чтобы собрать военный совет, который наверняка не принял бы решения о спуске Андреевского флага и сдаче корабля неприятелю, а скорее постановил бы «озаботиться об уничтожении кораблей – открыть кингстоны, быть может, подорвать дно, чтобы сделать это скорее и снабдить людей всем, что дало бы возможность продержаться на воде до подхода японцев, которые, конечно, приняли бы все меры для спасения команды», что уже было с командами потопленных ранее русских кораблей. Более того, никто из офицеров не возражал против приказа адмирала, хотя по уставу каждый давший присягу мог и не подчиниться позорному решению Небогатова…

Недостойно повел себя и раненый командующий эскадрой вице-адмирал Рожественский. Он передал командование Небогатову и перешел с горящего флагманского броненосца «Суворов» сначала на миноносец «Буйный», а потом – на миноносец «Бедовый», который в сопровождении миноносца «Грозный» взял курс на Владивосток. Как сообщал «Русский правительственный вестник», 15 мая в 10 часов «вахтенный начальник О’Бриен де Ласси приказал сигнальщику Сибиреву приготовить белый флаг. Сибирев спросил: “Почему же надо сдаваться?” На что Ласси ответил, что это приказание адмирала».

Когда вскоре на горизонте появились дымки – это подошли два японских миноносца, – то русские миноносцы, вопреки ожиданиям экипажа, не приняли боя:

«По словам матроса Савича, капитан 2-го ранга Баранов, придя к адмиралу, спросил, открывать ли огонь при появлении неприятеля? Адмирал ответил в том смысле, что необходимо, не открывая огня, сдаться в плен, и прибавил передать сигналом на “Грозный” – “Идти во Владивосток”. Около 3 часов 25 минут с первым выстрелом с неприятеля “Бедовый” застопорил машины, по приказанию начальника штаба был поднят сигнал “Имею тяжелораненого”, а одновременно по приказанию командира был спущен кормовой флаг и поднят белый флаг и флаг Красного Креста. “Грозный”, видя, что “Бедовый” сдается, стал уходить полным ходом и вступил в бой с нагонявшим его эсминцем типа “Кагеро” и после 2 часов боя его утопил… Команда “Бедового” подняла необыкновенный шум, кто брался за ружья, кто направлял орудия в неприятеля, не желая слушаться, что не будет боя и громко выражал неудовольствие криками; офицеры успокаивали команду, говоря, что они берут ответственность на себя… что жизнь адмирала важнее миноносца…»

При этом видно, что Рожественский уже давно задумал сдачу: при переходе с «Буйного» на «Бедовый» первое, что он спросил у командира: «У вас нет белого флага?»

Впрочем, в те страшные дни были и другие примеры поведения командиров. Так, крейсер «Изумруд», шедший вместе с отрядом Небогатова, не подчинился приказу о сдаче и дал полный ход в свободную от неприятеля сторону. За ним погнались три японских крейсера, но не догнали…

В японском «Описании» после описания сдачи отряда Небогатова сказано: «Около 3 часов дня с юга показался броненосец “Ушаков”, для уничтожения его были посланы “Ивате” и “Якумо”». Дело в том, что этот старый тихоходный броненосец «Ушаков», удачно отразивший все минные атаки, шел вслед за отрядом Небогатова и в 16 часов 30 минут увидел на горизонте японскую эскадру, от которой отделились и направились к нему два броненосных крейсера. Издали один из них сообщил капитану «Ушакова» Миклухо-Маклаю о сдаче эскадры адмирала Небогатова. Однако Миклухо-Маклай не стал дожидаться разбора сигнала и сказал: «Довольно! Открывайте огонь!». Борьба была неравной, и когда броненосец получил серьезные повреждения, капитан приказал открыть кингстоны, и в 18 часов корабль затонул вместе с капитаном, отказавшимся его покинуть. Подошедшие японцские корабли подобрали большую часть команды (339 человек из 422).

Революция 1905 года и Манифест 17 октября

Начало революционных событий относят к 9 января 1905 года, когда забастовавшие рабочие пошли с петицией к царю. В ней было сказано: «Не откажи в помощи твоему народу, выведи его из могилы бесправия, нищеты и невежества… а не повелишь – мы умрем здесь на этой площади перед твоим дворцом». Так и произошло: петицию не приняли, войска открыли огонь по манифестантам, несколько сотен человек погибли на снегу от пуль.

В этой напряженной обстановке эсеры продолжали террористическую борьбы с властью, которую они вели фактически с 1880-х годов. В январе 1905 года был убит главнокомандующий Москвы, великий князь и дядя Николая II Сергей Александрович. Бомбу в карету великого князя на Сенатской площади Кремля бросил, как тогда называли, «метальщик» Иван Каляев. Операция была тщательно спланирована и проведена Боевой организацией партии эсеров под руководством Бориса Савинкова. Длительный этап изучения образа жизни объекта теракта, искусного выслеживания привычных жертве путей передвижения должен был закончиться взрывом бомбы, брошенной одним из нескольких «метальщиков», рассредоточенных в разных местах, на улицах, по которым мог поехать экипаж великого князя.

Заглянем в источник

О проведенной террористической акции Борис Савинков подробно писал в своей книге «Воспоминания террориста». Там рассказывается, что у Каляева была возможность взорвать карету Сергея Александровича еще до покушения в Кремле, в то время как его карета подъезжала к Большому театру.

«Карета свернула на Воскресенскую площадь, – пишет Савинков, – и в темноте Каляеву показалось, что он узнает кучера Рудинкина, всегда возившего именно великого князя. Тогда, не колеблясь, Каляев бросился навстречу и наперерез карете. Он уже поднял руку, чтобы бросить снаряд. Но кроме Великого князя Сергея он неожиданно увидал еще великую княгиню Елизавету и детей великого князя Павла – Марию и Дмитрия. Он опустил бомбу и отошел. Карета остановилась у подъезда Большого театра. Каляев прошел в Александровский сад. Подойдя ко мне, он сказал:

– Я думаю, что я поступил правильно: разве можно убивать детей?

От волнения он не мог продолжать. Он понимал, как много он своей властью поставил на карту, пропустив такой единственный для убийства случай: он не только рискнул собой – он рискнул всей организацией. Его могли арестовать с бомбой в руках у кареты, и тогда покушение откладывалось бы надолго. Я сказал ему, однако, что не только не осуждаю, но и высоко ценю его поступок. Тогда он предложил решить общий вопрос: вправе ли организация, убивая великого князя, убить его жену и племянников? Этот вопрос никогда не обсуждался нами, он даже не поднимался. Каляев говорил, что если мы решим убить всю семью, то он, на обратном пути из театра, бросит бомбу в карету, не считаясь с тем, кто будет в ней находиться. Я высказал ему свое мнение: я не считаю возможным такое убийство».

Сама по себе ситуация, описанная Савинковым (если, конечно, он все это не придумал позже, когда писал мемуары), типична для революционеров той эпохи: мораль, человечность приходила в противоречие с целями и идеалами революционной борьбы. Бомбисты заведомо считали себя смертниками, но они знали, что, помимо ненавистных им сановников и генералов могут пострадать и посторонние, невинные люди. В большинстве случаев они шли на эти жертвы. Вспомним Степана Халтурина, который в 1880 году заложил бомбу в Зимнем дворце с тем, чтобы подорвать столовую, в которой обедал император Александр II, и при этом сознательно шел на убийство нескольких десятков солдат охраны, казарма которых находилась между подвалом, в котором Халтурин заложил бомбу, и этажом с царской столовой. В итоге взрыв прогремел раньше, чем опоздавший царь вошел в столовую, а в казарме под ним был просто ад: месиво из останков одиннадцати убитых, обломков мебели и более полусотни покалеченных. В конечном счете Каляев был готов убить вместе с великим князем и его семью при условии, если организация это прикажет сделать и тем самым возьмет всю моральную ответственность на себя. Кажется, что это был принципиальный момент: воля партии (организации) важнее воли и совести отдельного человека, что и проявилось со всей яркостью впоследствии.