себе самому как твари, прогнившей грехом и всяким зловонным жупельным злом.
От сих грешников правосудие Господне переносится и на других, тоже сладострастников, но в другом смысле, не в смысле спинного мозга, а в смысле головного: на наркоманов и, в частности, на пьяниц, курильщиков табака, употребляющих морфий, опий, кокаин и т. п. О, как же их много! Все они находятся в величайшей печали; скорбь тяжелым пластом ложится на них. Они все льют обильные слезы; мне их жалко! Суд Господень судит и их, как сладострастников и как самоубийц. И вот я вижу, как Христос осуждает и их на вечные муки. Я все время горько раскаиваюсь в том, что на эти привычки смотрел легкомысленно; на самом же деле они представляют собой медленное самоубийство!
Отсюда, правосудие Христово молниеносно переходит прямо на самоубийц. О, какое же их множество и премножество! Все они тонут в волнах отчаяния. Они не плачут и не рыдают, как другие грешники, а стоят, точно какие-нибудь изваяния. Все они бледны. Ужас царит над ними. Лица у всех осунулись, глаза искажены, взор мертвый, стеклянный. Все они, точно застывшие, неподвижны, как мумии. Я чувствую страх. Правосудие Христово всесторонне рассматривает их и бесконечно строго судит. Оно осуждает и их на вечные мучения.
Я плачу и размышляю о том, какое значение имеет сей грех в очах Божиих. И нахожу ему разгадку. Самоубийство не есть, как некоторые думают, стремление через смерть избавить и сохранить себя от тех переживаний, которые для самоубийц кажутся гораздо тяжелее смерти: самоубийство есть уход твари от своего бытия как результат потери в себе Бога и безнадежного отчаяния когда-либо найти Его в себе. Этот грех есть смерть веры в Бога, отсюда он есть тайный обвинитель Творца в том, что Он сотворил мир несовершенным; а потому Он и является виновником всех бед в мире. А поэтому для такого Божества не стоит существовать; а если и существовать, то только для того, чтобы своим существованием мстить Ему, а мстить своим существованием нельзя; поэтому для достижения своей цели, чтобы мстить Богу, нужно абсолютно не существовать как Его [создание]! Вот какое значение этот грех имеет по отношению к Богу. Размышляя так, я говорю: «О, Господи! Как Ты неисповедим в судьбах Своего промышления о мире. Всюду видны следы Твоей любви к миру; и кто может исчесть их? О, как Ты благ и преблаг ко всему Своему созданию, аминь».
12 августа. [Суд над властителями, гордецами, эгоистами, богохульниками]
Сегодня утром, еще до восхода солнца, я чувствую в себе какое-то мистическое трепетание, от которого все члены моего организма ощущают в себе большую слабость. В 9 часов утра я опять предаюсь созерцанию суда Господня. В этот день созерцание Христова правосудия чувствуется мною более интенсивно, чем в минувшие дни. И вот, созерцая его, я вижу, что суд Господень, точно пламя огня, охватывает бесчисленное множество человеческих душ. Среди них большая часть – это бывшие властители и владыки мира сего: цари, правители и полководцы, епископы, священники и даже монахи и монахини.
Все они до того мучаются и страдают, что от переживаемого страдания, страха и ужаса делаются точно одержимые демоном. Они вырывают у себя глаза, раздирают ноздри, рвут щеки, уши, ломают руки, вопят, кричат, неистовствуют, плачут и рыдают. Вот суд Господень усиливает по отношению к ним свое действие. Настает великая тишина. Слышу невыразимо-грустное всепотрясающее рыдание незримой женщины. Вижу, что от ее рыдания вся тварь плачет. О, Боже, что я вижу? Поддержите меня: силы меня оставляют. Я падаю от ужаса. О, Боже мой, Боже мой! Что я вижу? Я вижу, что от рыдания этой таинственной женщины, даже из очей Самого праведного Судьи – Христа – брызнули две огненные слезы! Что же это за женщина вот уже целый час плачет и рыдает, и так печально и грустно она плачет и рыдает, что от ее такого всесокрушающего рыдания вся тварь как бы превращается в одну невообразимую печаль и грусть. Я узнаю, что женщину зовут Экклесия![120] Она плачет и рыдает об этих всех грешниках, к которым так неумолим суд Божий, она плачет о них как о бывших своих чадах, сделавшихся впоследствии кощунниками, которые кощунствовали над Церковью Господней, кощунствовали над всеми ее таинствами, кощунствовали над самой христианской религией, кощунствовали над всякой христианской святыней, кощунствовали, наконец, и над Самим Триипостасным Богом.
Я задумываюсь над этим грехом и недоумеваю: почему он так мерзок в очах Божиих? И только теперь я понимаю, что грех сей есть такой грех, который представляет собой упорную брань против Бога, имеющую особую для кощунников прелесть – это озорство, ухарство, отвага, героизм их перед правосудием Божиим. Отсюда кощунство есть особый процесс самоуслаждения твари в борьбе с Богом как последняя степень религиозного ее извращения. И вот осуждает их Господь в тартар как самую бездну богоотчужденности.
Не успел я перевести дыхание, как увидел, что правосудие Господне переносится уже на великое множество грешников – на гордых. Среди них я вижу царей, правителей, пап, патриархов, епископов, иноков, инокинь, [а также] философов, ученых, поэтов и других выдающихся лиц! О, как же они рыдают и плачут! Мне кажется, что если бы всю землю было возможно превратить в один плач и в одно рыдание, то и тогда едва ли последние превзошли бы плач и рыдание сих грешников! Созерцая их в таком жалком состоянии, я обливаюсь слезами. Суд Господень в высшей степени беспощаден к ним. Он с необыкновенной быстротой взвешивает сих грешников и выносит им ужасный приговор – тартар.
Я углубляюсь в разгадку значения этого греха пред Богом и вижу, что грех сей – гордость – есть грех против Бога, он является вдохновителем, двигателем самого начала ведения тварной борьбы с Богом. Он есть возжигатель брани со стороны твари против Бога, он есть созидатель внутреннего расположения тварной природы к борьбе с Богом. И я, размышляя так, понял его значение в очах Божиих, понял и начал ужасаться.
Вслед за этими грешниками правосудие Христа с необыкновенной быстротой развернулось и всею своею тяжестью начало обрушиваться на бесчисленнейшее множество народа – на эгоистов-самолюбцев. О, какое же их невообразимо большое количество! Скорее можно сосчитать зерна годового посева озимого и ярового хлеба всей Европы, чем всех этих грешников. Среди них много епископов, священников, иноков и инокинь. Все они страшно обезображены! Нет в них подобия человеческого, оно совершенно ими утрачено. Их плач и рыдание какие-то немые и
