Из кухни тянуло горячим сладким запахом, там варили варенье. У меня даже слюнки потекли — так вкусно пахло. Когда же Мораг с Ратером угомоняться? Есть хочу! И доходягу нашего кормить пора!
Эрайн выполнил мою просьбу лучше, чем я ожидала — Пепел, выспавшись, встал на ноги. Он был еще очень слаб, но, осмотрев его, я с удивлением обнаружила, что кошмарные отеки спали, твердые черные синяки почти рассосались, на ранах шелушится корка, и под всем этим вполне можно прощупать сросшиеся ребра. Пепел упоенно чесался, сковыривая струпья с ран, его приходилось шлепать по рукам как маленького.
— Хай, Гриф! Рыжий, не сутулься! Спину держи! Еще раз.
В животе у меня недвусмысленно забурчало. Скоро они там?
— Ба-ать, а ба-ать! Ося зюззит! Бать, ося! Боюсь!
Малышка за соседним столом испуганно заерзала.
— Кыш, кыш! — Бородатый громила помахал рукой над мисками. — Ешь скорей, и по мордахе не размазывай. А то все осы твои будут.
Второй, совсем еще молодой парень, только хмыкнул. Расколупал вареное яйцо и засунул его целиком в рот. Меня взяла беспричинная злость. Ни с того, ни с сего. Захотелось огреть парня чем-нибудь тяжелым по маковке.
Я раздраженно отвернулась. И заметила, что Пепел сидит с блаженно-сосредоточенным выражением на физиономии, запустив руку за пазуху аж по локоть.
— А ну прекрати чесаться! Скребешься как шелудивый!
Он поспешно выдернул руку и вытаращил на меня глаза:
— Что ты так кричишь, госпожа моя? Не пожар ведь.
— Извини.
Я смутилась. Что на меня нашло? Пусть себе скребется. У него там все зажило, чеши — не хочу.
Очевидное доказательство эрайновой магии меня впечатлило. Эрайн — волшебник, мне до него еще расти и расти. Только бы он справился со своей полуночной фюльгьей. Мне легче — у людей с Полночью нет такой дикой взаимной ненависти. Люди придумали преисподнюю, а преисподняя — это не Полночь.
Интересно, у всех магов есть фюльгья? У эхисеро тоже? А может быть… может быть гении, о которых говорила Ама Райна — это и есть фюльгьи? Тогда, получается, у меня есть гений. Это Ската — гений? Сияющее облако, «светильник мой, огонь любви нетленный»? Ничего себе огонь любви…
Погоди. Амаргин говорил, что фюльгья — твое отражение в каком-то из миров. Не обязательно Полночь, не обязательно Сумерки, есть еще миры, более дальние, более чуждые. Может, гении эхисеро — оттуда?
Какая теперь разница. У меня есть Ската.
А у Скаты есть я.
И что же мне с этим делать? Наша связь обоюдна: Ската приходит, когда нужна мне, и я, по идее, должна отвечать ей тем же. Если она звала меня — я не слышала. И даже если бы услышала… в Полночь я не полезу! Еще чего! Меня там съедят!
Я сейчас сама кого-нибудь съем.
— Ося! Ося! Ай! Кусит!
— Катинка, руками не размахивай. Тогда не укусит.
— Кусит, кусит! Боюсь!
— Кыш, пошла! Там яблоки варят, вот и осы. Ешь быстрей.
Бородач помахал над столом похожей на лопату ручищей. Его сосед тупо жевал, изо рта у него торчали луковые перья.
Оса покружилась под потолком, сунулась было к нам, но у нас на столе ничего интересного не нашлось, если не считать горки зеленых стружек от пепловой палки. Певец не глядя отмахнулся, оса вильнула в воздухе и села мне на рукав. Хорошая оса, полосатая. На мою фюльгью похожая. Такая тяпнет — мало не покажется.
Оса задумчиво переползла с рукава на голую кожу. Цепкие насекомые лапки защекотали. У осы была ладная треугольная головка и миндалевидные, аспидно-черные, как у Скаты, глаза. Из заостренного брюшка то и дело высовывалось жало. Я знала что она не укусит, если ее не трогать. Но все равно стало немного жутко. Я бы на ее месте укусила. Потому что потому.
Пепел перегнулся через стол и ударил меня по руке, сбрасывая осу.
— Какого черта!? — тут же взбесилась я.
— Леста, с тобой все в порядке? — он пытливо смотрел на меня.
— Я в порядке, а вот ты…
— Ай, кусит, кусит!
— Да никто тя не укусит, Катинка. Не хнычь.
— Куси-и-и-ит! Боюсь!
— Зеб, прихлопни жужжалку, да и всех делов, — промычал парень набитым ртом. — Гля, на хлеб села.
Бородач, не целясь, шлепнул лапищей по столу. Чашки-плошки подпрыгнули, а я чуть не задохнулась. Что-то внутри взвыло не своим голосом. Я вскочила, ничего не соображая.
— Все, Катинка. Ешь спокойно. — Мужик смел на землю полосатый трупик и приподнялся, чтобы достать его сапогом. От предчувствия хруста у меня волосы дыбом встали.
— Стой!
Я кинулась мужику под ноги. Проехалась на коленях, накрыла рукой скрюченное тельце.
— Ты чо, девка? Девка, ты чо?
Осторожно подняла осу за крылышки, положила на ладонь. Села на пятки. Лапки у осы шевелились, брюшко подергивалось. Черное жало клевало воздух — она еще была опасна, желто-черная полосатая тварка с глазами как у Скаты.
— Тяпнет же, — прогудел над моей головой бородач. — Брось! Дрянь всякую подбирает…
— Жалостивая она, — услышала я голос Пепла. — Видеть не может как кого-то бьют.
— Дык… оса же! Катинку вон спугала.
— Пойдем, Леста.
Я почувствовала как меня поднимают за локоть.
— Пепел… — меня все еще трясло.
— Пойдем.
— Скаженная девка, — бормотал за спиной бородач. — А с виду и не подумаешь…
На крыльце я споткнулась о ноги одного из зевак, но Пепел подставил плечо. Осу я так и несла на ладони. Она сучила лапками, маленькие жвала беззвучно щелкали. Живая. Живая. Боже мой, он мог ее раздавить.
Пепел отвел меня за дом, к зарослям репейника и крапивы. В зарослях явно скрывался овраг и оттуда тянуло гнилью — должно быть, в овраг сбрасывали мусор.
— Положи ее вот сюда, под лопух, — посоветовал Пепел. — Отлежится твоя оса. Он ее только помял.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
