Но... слово было сказано, и так или иначе Тухачевский попал под подозрение. Надо полагать, Сталин никогда не строил никаких иллюзий в отношении Тухачевского. Еще со времен Гражданской войны. Да и как мог относиться к нему выкормыш Троцкого, который обвинил его в потере Варшавы во время советско-польской войны 1920 года. И что бы ему ни говорили о военных талантах Тухачевского, для Сталина он навсегда остался неведомо как затесавшимся в его славную рабоче-крестьянскую армию «бывшим», а значит, недобитым дворянчиком. И для полного успокоения души ему оставалось этого дворянчика только добить. А заодно с ним и остальных...
Но Сталин не был бы самим собой, если бы бросился в бой с открытым забралом. И прежде чем расправиться с генералами, он решил натравить на них всю партию, что и было сделано на февральско-мартовском пленуме ЦК. Пленум заседал 15 дней, чего уже никогда больше не повторится в партийной истории. И занимался он таким важным делом, как... оправданием предстоящего разгрома армии.
Думается, что даже сам Ворошилов не представлял себе размаха чистки, потому и говорил делегатам пленума: «... Я думаю, что к великому счастью, пока что вскрыто не очень много врагов народа... Говорю — к счастью, надеясь, что в Красной Армии врагов вообще немного. Так оно должно и быть, ибо в армию партия посылает лучшие свои кадры; страна выделяет самых здоровых и крепких людей».
Однако Сталин думал иначе, что и озвучил Молотов, который в своем выступлении о военном ведомстве, заявил, что «если у нас во всех отраслях хозяйства есть вредители, можем ли мы себе представить, что только там нет вредителей».
Конечно, ничего подобного представить себе было уже нельзя, потому и последовало грозное предупреждение, что проверяться это самое военное ведомство будет «очень крепко». «Пока, — закончил свое выступление Молотов, — там обнаружены небольшие симптомы вредительской работы, шпионско-диверсионно-троцкистской работы. Но, я думаю, что и здесь, если внимательнее подойти, должно быть больше».
Ворошилов не стал, подобно Орджоникидзе, защищать честь своего мундира и тут же отметил, что в армии «имеется еще немало невыявленных, нераскрытых шпионов, диверсантов и террористов». Ничего удивительного не было в том, что после столь судьбоносного пленума репрессии против командных кадров увеличились. Уже с 1 апреля по 11 июня из РККА было уволено 4370 человек.
В апреле—мае начальник Особого отдела НКВД Леплевский каждый день посылал Ворошилову и Гамарнику списки командиров и политработников, которых надлежало арестовать. И те подписывали их сотнями.
Как вспоминал тот же Кривицкий, уже ни для кого не было секретом, что судьба Тухачевского и многих других высших генералов предрешена. Окружение отреагировало на эти слухи самым что ни на есть достойным образом. И так как считалось опасным даже разговаривать с ними, все «они остались в одиночестве, окруженные зоной молчания».
Видимо, опасаясь, что Тухачевский может бежать, Сталин в самый последний момент отменил его визит на коронацию английского короля. В целях... его же собственной безопасности, поскольку некий «зарубежный источник» сообщил о готовящемся на маршала террористическом акте. При этом Сталин не смог отказать себе в возможности поиграть и написал на записке Ежова: «Как это ни печально, придется согласиться с предложением т. Ежова».
А в то же время в подвалах Лубянки следователи выбили наконец-то показания у бывшего начальника Особого отдела НКВД Гая и бывшего заместителя наркома внутренних дел Прокофьева о заговорщических связях Тухачевского и других генералов с Ягодой. Да и как не выбить, если сам Ежов потребовал отнестись к делам Гая и Прокофьева как к «сталинскому спецзаказу».
Ну а чтобы и остальным служба не казалась медом, на обеде у Ворошилова 1 мая вождь порадовал собравшихся высших военачальников тем, что «враги будут разоблачены и партия их сотрет в порошок». Затем предложил выпить за тех, «кто, оставаясь верным, займет достойное свое место за славным столом в Октябрьскую годовщину». Иными словами, Сталин предложил им задуматься над собственными судьбами и сделать окончательный выбор.
* * *
Через несколько дней Сталин провел через Политбюро решение о ликвидации единоначалия в армии и учреждении Военных советов, что лишало боевых командиров отдавать приказы без санкции снова появившихся полит-комиссаров. 6 мая был арестован начальник управления ПВО Медведев, что и послужило сигналом к большой чистке. Поскольку именно он по требованию Фриновского, зама Ежова, «развернул картину о большом и глубоком заговоре в Красной Армии».
Тогда же стал признаваться в совершенных преступлениях и Примаков, который поведал о своей «троцкистской» работе и назвал своим главным соучастником Якира. Он настолько увлекся, что уже через два дня дал исчерпывающие показания и о военном заговоре, во главе которого стоял Тухачевский.
Другое дело, что наряду с нелепейшими показаниями о «сговоре с фашистами» Примаков рассказал и о тех «не совсем сталинских настроениях», которые и на самом деле имели место среди многих высших и средних командиров. И прежде всего это было недовольство насильственной коллективизацией, полным непониманием деревни правителями страны и невнятной деятельностью Ворошилова на посту военного министра. О нем Н.В. Куйбышев выразился так: «Ворошилову нужны либо холуи, вроде Хмельницкого, либо дураки, вроде Кулика, либо же согласные старики-исполнители, вроде Шапошникова».
Неожиданно для всех разговорился и Путна, который поведал следователям о том, как после передачи письма Троцкого Тухачевскому маршал якобы сказал: «Троцкий может на меня рассчитывать!»
Да и как не разговориться, если ко всем арестованным, по свидетельству их же палачей, применялись зверские, жестокие методы допроса. Ну а затем наступила очередь Корка, Фельдмана, Эйдмана, Якира, Уборевича и многих-многих других.
Догадывался ли Тухачевский об уготованной ему судьбе? Судя по всему, да. «Чувствовалось, — вспоминал генерал-лейтенант П.А. Ермолин, видевший маршала на партийной конференции Приволжского военного округа, — что Михаилу Николаевичу не по себе. Сидя неподалеку от него за столом президиума, я украдкой приглядывался к нему. Виски поседели, глаза припухли... Голова опущена, пальцы непроизвольно перебирают карандаши... Мне доводилось наблюдать Тухачевского в различных обстоятельствах... но таким я не видел его никогда». После получения признательных показаний Корка и Фельдмана о подготовке военного переворота 22 мая 1937 года Сталин вместе с Молотовым, Кагановичем и Ворошиловым дал санкцию на арест Тухачевского.
А еще через два дня Политбюро приняло постановление о «заговоре в РККА», в котором упоминалось послание Бенеша и сообщалось, что заговорщики планировали «во взаимодействии с германским генеральным штабом и гестапо в результате военного переворота свергнуть Сталина и Советское правительство, а также все органы партии и советской власти и установить военную диктатуру».
Надо ли говорить, что «заговорщики» были исключены из партии и приговорены к смерти, за исключением лишь «запутавшегося в своих связях с антисоветскими элементами» Гамарника, который в страхе перед неминуемым разоблачением покончил жизнь самоубийством.
1 июня 1937 года открылось расширенное заседание Военного Совета при наркоме обороны с участием всех членов Политбюро. И в этот день огромная страна с изумлением (а может быть, уже и без него) узнала о разоблачении «военно-фашистского» заговора против советского правительства, который возглавляли Троцкий, Рыков, Бухарин, Енукидзе, Ягода и... арестованные и уже признавшиеся в своих мерзких преступлениях генералы.
На следующий день на Совете с большой и не вполне внятной речью выступил сам Сталин, главное внимание обратив на те внешние политические причины, которые якобы и породили «заговор генералов», поскольку внутренних причин для недовольства у них уже просто не могло быть. Ведь во всех областях народного хозяйства были достигнуты необычайные успехи, а сельское хозяйство процветало.
Говоря о намерении заговорщиков арестовать правительство, он всякий раз добавлял, что они собирались сделать это по заданию «германского рейхсвера». Куда же все это время смотрели «органы», призванные оберегать покой советских людей? Как выяснилось, смотрели они туда, куда и надо было смотреть, и чуть ли не во всех бедах оказалась виноватой «опытная разведчица и красивая женщина» Жозефина Гензи, которая «на базе бабской части» завербовала Карахана, Енукидзе, Тухачевского и Рудзутака!
Поведав о главной виновнице «заговора», Сталин призвал к самому страшному из того, к чему он вообще мог призвать: к дальнейшим «сигналам». И если в них, убеждал он собравшихся, правды будет всего на 5%, то и «это хлеб»! Если же говорить проще, то любой донос будет ко двору!
