поспешили на помощь тому, сгоревшему. Звуки как будто вплывают в сонную вместе с голосом нисфиура, который интересуется, что случилось.
Теперь в этом доме главный он, а не фиур. И перед ним людям Шинироса придется держать ответ.
— Те двое воинов начали покрываться льдом прямо у нас на глазах, — говорит он, глядя на меня. Л’Афалии отец словно не замечает, хотя взгляд его на мгновение задерживается на ее руке, сжимающей запястье теперь уже спокойной Инетис. — Один загорелся на улице, и снег не помог затушить его пламя. И что это было за сияние? Мы чуть не ослепли. На нее не подействовала игла?
— Инетис ты усыпил, но не ребенка, — говорю я. — Это его магия вышла наружу.
Он хмурится.
— Ее надо заглушить. Если посреди дороги она вздумает сделать такое, мы вряд ли сможем довезти ее до Асморы в целости и сохранности.
Он прав, но не могут же они воткнуть в Инетис еще одну боевую иглу? Даже для сильного воина это было бы много.
— Избранный не действует яд, — вмешивается Л’Афалия. — Если слишком много, Инетис умрет. Если мало — она не умрет, но он страдает. Ей скоро родить.
Правитель смотрит на нее.
— Я не разрешал тебе говорить, повитуха. Для женщины чужого народа ты очень болтлива.
Он кивает мне:
— Ты поедешь сопровождать их. Я останусь здесь. Ты все равно больше не можешь держать меч. Фиур сказал мне о твоем ранении, так что тебе лучше уехать.
Лицо обдает жаром, я открываю рот, чтобы возразить, но закрываю его, когда понимаю, что отец прав.
Рука после ранения еще не заросла — и Унна сказала мне еще в лагере, глядя прямо в глаза, что ей уже не стать прежней. Она дала мне мазь, которой я мажу рану каждый день, но меч держать этой рукой еще очень тяжело, а друс я даже не могу оторвать от земли. Единственное оружие, доступное мне сейчас — это боевые иглы, но толку от этого оружия в ближнем бою мало, а голыми руками зеленокожих, и уж тем более, побережников, не одолеть.
— Как скажешь, отец, — говорю я сквозь зубы, и он удовлетворенно кивает.
— Собирайся. Твое дело не менее важно для Асморанты, син-фиоарна. Ты отвезешь в безопасное место мою жену и моего второго ребенка.
Я выхожу из сонной Инетис, кипя о злости — и снова и снова говоря себе, что другого и не следовало ожидать. Отец не оставит вместо себя воина, который не может держать меч, это неправильно. Асморанта может называть его сумасшедшим, но трусом не назовет. Мне придется сопровождать их, и теперь, как никогда, я надеюсь на то, что Инетис все-таки придет в себя и перенесет их подальше отсюда. Я хочу сражаться за свою землю и, если потребуется, умереть.
Воины помогают Унне втащить в дом обгоревшего воина, и она кивает в ответ на мой взгляд. Он жив, и надежда есть. И я почему-то верю, что спасти его можно.
Я выхожу в ночь. Черь снова появилась на небе, и в ее золотистых лучах снег кажется объятым золотистым сиянием. Двойка, запряженная в повозку, которая должна будет вывезти Инетис из Шина, лениво жует сено и фыркает, выпуская из носа клубы пара.
Не знаю, сколько времени я провожу здесь, погруженный в свои мысли. Их слишком много: Унна, отец, Инетис, ребенок… Если подумать о том, что мой еще не родившийся сын сейчас едва не убил троих, становится не по себе.
Если подумать о том, что Унна и я проведем вместе еще несколько дней пути до Асморанты…
Легкий переливчатый звон наполняет воздух, и я оказываюсь выброшенным из облака мыслей, как рыба из сетей рыбака — на берег.
Я узнаю его сразу, хотя и не слышал никогда, ибо бить в вестную чашу в мирное время в Шиниросе, да и во всей Асморанте считается дурной приметой. Звон едва слышен, но он должен разноситься далеко, забегать в каждый дом и в каждое ухо, пробираться в каждый друс — во времена магии так и было, и вестные чаши будили оружие, готовя его к бою. Теперь же это просто звон, очень чистый и ясный, и золотистая Черь, словно почувствовав неладное, вспыхивает на черном ночном небе ярким светом.
До конца ночи еще далеко, и она еще успеет увидеть на снегу своих мертвых детей.
Сегодня их будет много, ибо звон может говорить только об одном.
Войско побережников добралось до Шина.
Я вижу летящего по дороге верхового на взмыленной лошади — это тот воин, что отправился за Цилиолисом. Он вернулся быстро и он один, и я почти знаю о том, что он хочет мне рассказать, потому что звон становится все громче, подхватываемый чашами по краю города, разнося весть о том, что идет враг.
— Вестные чаши, — говорит, стоя рядом со мной, неизвестно откуда взявшийся Асклакин. — Передовые заметили побережников.
И громко сыну:
— Барлис! Седлайте коней! Немедленно!
А всадник уже рядом с нами. Он соскакивает с лошади, едва не упав после неловкого приземления, и выпрямляется, шаря глазами вокруг. Он ищет нисфиура, но по моему знаку докладывает и мне:
— Цилиолиса нет в лекарском доме. Все лекари сегодня ушли к укреплениям.
Я машу рукой, показывая, что все понял и можно не продолжать. Конечно же, Цилиолис ушел на передовую, уверенный в том, что если начнется бой, его всемогущая сестра раскинет над городом щит, который отбросит зеленокожих прочь.
