сегодня вечером сладостного потрясения? Могу вас понять, но не бойтесь его. Оно явится источником новых наслаждений, потому что воздержанность пробуждает новые желания…
Оба господина дошли до коридора, ведущего в зимний сад, который находился на первом этаже дворца и примыкал к покоям графини.
Это была оранжерея, устроенная с необычайным искусством и своим великолепием и естественностью превосходящая самую смелую фантазию; истинное произведение искусства, перенявшее от природы все ее красоты.
Вдоль стеклянных стен росли апельсиновые деревья и пальмы, между ними кое-где устроены были цветущие беседки среди зарослей сирени и жасмина; местами искусственные гроты, сложенные из дикого камня, таили в себе источники кристально-чистой воды, которая в виде журчащих ручейков стекала в беломраморные бассейны. Роскошная зелень деревьев и кустарников освещалась сверху мягким матовым светом. Аллеи были украшены статуями и фонтанами, а тропические растения и цветы довершали сходство этого зимнего сада с висячими садами в гаремах восточных владык.
В конце этого восхитительного зала располагалась небольшая круглая сцена, также окруженная густой зеленью. Здесь графиня проводила репетиции. Эта часть зимнего сада мало кому была доступна. Но для барона и господина д'Эпервье сделано исключение.
Позади беседок находился скрытый проход, в котором всегда царил таинственный полумрак. Оттуда можно было наблюдать за сценой, самому оставаясь невидимым.
Зеленый ковер делал шаги совершенно бесшумными. Барон и д'Эпервье пробирались к сцене, навстречу плыл аромат цветов и доносилось журчание воды.
Между деревьями там и сям мелькали «мраморные дамы».
Внезапно барон потащил своего спутника к одному из скрытых отверстий в глубине коридора.
Сквозь листву виден был просторный грот, обрамленный темной зеленью; у задней стены его возлежал на высоком пьедестале; лев, извергающий из открытой пасти струю воды. И лев, и роскошная ваза, куда падала вода, были из чистого белого мрамора.
Рядом с пьедесталом стояла скамейка, обтянутая красным бархатом.
На этой скамейке сидела графиня Леона Понинская в белом плаще, а рядом стояла прекрасная ее ученица, с которой графиня собиралась репетировать живую картину «Купающаяся Сусанна»; картина эта должна была вскорости представляться в театральной зале.
Для нее уже строились там декорации, в точности повторяющие этот живописный уголок зимнего сада.
Графиня была уверена, что эту картину ожидает шумный успех у зрителей, и для верности решила сама представить купающуюся Сусанну.
На голову Леоны был накинут золототканный платок, из-под которого на плечи падали волнистые темные волосы.
Она сбросила с себя белый плащ и перекинула его на руку таким образом, что он красивыми складками ниспадал на край мраморного бассейна, над которым сидела графиня, опустив одну ногу так, будто она собиралась ступить в воду, сверкающую от брызг фонтана, извергаемого львиной пастью.
Пышная грудь и роскошная фигура Леоны были облачены в белое трико, цветом своим подобное мрамору и делавшее ее похожей на живую статую. Свободную руку, изящную, прекрасной формы, она протянула вперед, под струю чистой хрустальной воды.
Вся картина походила на совершеннейшую античную мраморную группу, украшавшую какой-нибудь парк, – с той лишь разницей, что она превосходила собой творения самых искусных скульпторов.
Да, восхитительна была сильная, зрелая и вместе с тем грациозная фигура Леоны!..
Серые глаза Шлеве сощурились от блаженства, и он так был увлечен созерцанием, что забыл о своем спутнике и не видел, какое впечатление производило это зрелище на него.
Вдруг он почувствовал, что господин д'Эпервье задрожал всем телом в каком-то безумном экстазе и рванулся через живую зеленую стену к манящему гроту, чтобы обнять ослепительную статую, представшую перед ним во всем своем великолепии. Ему уже недостаточно было только созерцать ее, он терял рассудок…
Шлеве оттащил его назад.
– Вы в своем уме? – гневным шепотом спросил он. – Я обещал показать вам прекраснейшую из женщин, вы видели ее, успокойтесь теперь!
– Это дьявольский обман… я хочу чувствовать ее!
– Безумец! Она ведь не подозревает, что мы подсматриваем.
– Пусть хоть смерть потом, но я пойду к ней. Пустите меня!
– Вы все видели, теперь пойдемте отсюда, – прошептал барон, силой оттаскивая обезумевшего от страсти начальника тюрьмы от смотрового оконца.
– Вы безжалостны, барон!
– Ровно настолько, насколько должен быть безжалостным. Пойдемте!
– Так позвольте мне, по крайней мере, еще раз взглянуть на прекраснейшую женщину!..
Шлеве не мог не уступить этой просьбе, может быть, потому, что и сам недостаточно насладился обворожительным зрелищем.
Они вернулись к смотровому отверстию и еще раз увидели живую мраморную статую. Но в этот раз зрелище продолжалось недолго.
Графиня показала своей ученице, как принять пластическую позу, и набросила на плечи белый плащ.
Барон потащил за собой господина д'Эпервье. С минуты на минуту дома у него должен был появиться Фукс, чтобы подтвердить свой побег, поэтому барон торопился.
Было около одиннадцати часов, когда они, раскланявшись друг с другом, разошлись по своим экипажам.
Господин д'Эпервье поехал на улицу Ла-Рокет, а барон Шлеве – в свой особняк.
Первым делом Шлеве осведомился у камердинера, не спрашивал ли его кто-нибудь. Ответ был отрицательный.
Шлеве забеспокоился. Пробило полночь, а Фукс так и не появился. Беспокойство барона все возрастало. Он не ложился спать, сидел и ждал.
XVIII. Побег
Вернемся к заключенному в тюрьму Ла-Рокет.
Не первый раз жизнь Фукса подвергалась опасности, но до сих пор вера в свою счастливую звезду не изменяла ему, и всякий раз удавалось избежать смерти. В этот раз помощь запоздала настолько, что он уже и не ждал ее, и все-таки она пришла.
Визит барона чрезвычайно обрадовал и успокоил его. Теперь он спасен! Барон, с которым он привык обращаться, как с товарищем, невзирая на камергерский титул, снабдил его всем необходимым для побега, а смелость и хладнокровие никогда еще ему не изменяли. Что ж, да здравствует барон!
Никто и не подозревал, что Фуксу был известен не только приговор, но и вся процедура его исполнения.
Фукс отлично знал, что в десять часов вечера для него начнут возводить эшафот, а около одиннадцати придет палач или его помощник, дабы освидетельствовать приговоренного.
После этого вместе с судьей, который огласит приговор, в камеру к нему явятся священник и два тюремщика. Священник будет находиться с ним до последней минуты, чтобы утешить его, принять покаяние и отпустить грехи, а тюремщики должны следить, чтобы он не наложил на себя руки и тем самым не избегнул бы наказания. Кроме того они принесут с собой свечи, вино и молитвенник.
При мысли об этих визитерах на потрепанном лице Фукса появилась низкая коварная усмешка.
«Эти черные господа очень удивятся, когда найдут гнездо пустым, – подумал он. – Представляю, как они кинутся
