Упрощенный пацифизм может быть опасен, предупреждал он, особенно с учетом внутренней политики России и ее отношения к внешнему миру. “Движение противников войны на самом деле приводит к ослаблению режимов с более либеральным типом правления, – убеждал он. – Антивоенные действия, связанные с отказом от военной службы, разумны, только если везде в мире их можно реализовать. В России человек пацифистом быть не может”33.
Некоторые пацифисты утверждали, что самой лучшей основой длительного мира скорее может стать не мировое правительство, а построение социализма во всем мире. Эйнштейн с этим был не согласен. “Вы утверждаете, что социализм по своей природе отрицает войну как способ защиты своих прав, – ответил Эйнштейн одному из подобных сторонников социализма. – Я в это не верю. Легко могу себе представить, как два социалистических государства развязывают войну друг против друга”34.
Во время холодной войны одним из первых очагов напряженности стала Польша, где оккупировавшая ее Советская армия установила просоветский режим без обещанных Москвой свободных выборов. Когда члены нового польского правительства пригласили Эйнштейна на конференцию, стало ясно, насколько он независим от партийных догм. Он вежливо объяснил, что больше не совершает заокеанских поездок, и послал конференции сдержанное приветственное письмо, не забыв повторить свой призыв к созданию мирового правительства.
Поляки решили убрать не нравившееся Москве упоминание о мировом правительстве. Эйнштейн был разъярен и предоставил полный текст своего не прочитанного на конференции послания The New York Times. “Человечество может защитить себя от угрозы невообразимого разрушения и беспричинного полного уничтожения, только если наднациональная организация одна будет иметь право производить такие вооружения или обладать ими”, – говорилось в нем. Он также пожаловался британскому пацифисту, председательствовавшему на конференции, что коммунисты пытаются навязать свои, соответствующие линии партии представления: “Я убежден, что наши коллеги по другую сторону занавеса не могут выразить свое истинное мнение”35.
Досье ФБР
Он критиковал Советский Союз, отказывался туда ездить и противился раскрытию атомных секретов, до тех пор пока не будет создано мировое правительство. Он никогда не участвовал в проекте по созданию бомбы и не обладал никакой секретной информацией, касающейся технологии ее изготовления. Тем не менее Эйнштейн невольно оказался в водовороте событий, демонстрирующих, сколь подозрительно, назойливо и некомпетентно могло быть ФБР, охотившееся за призраком советского коммунизма.
“Красная угроза”[96] и расследование подрывной деятельности скрытых коммунистов были в какой-то мере обоснованны, но дознание велось столь топорно, что скорее напоминало охоту на ведьм. Подобными расследованиями всерьез занялись в начале 1950 года, когда Америку ошеломило известие о создании Советами собственной атомной бомбы. В течение первых недель этого года президент Трумэн запустил программу создания водородной бомбы, Клаус Фукс, немецкий физик, бежавший из Германии и работавший в Лос-Аламосе, был арестован как советский шпион, а сенатор Джозеф Маккарти произнес знаменитую речь, где утверждал, что у него есть список сотрудников Министерства иностранных дел, состоящих в коммунистической партии.
Эйнштейн как глава Чрезвычайного комитета ученых-атомщиков, к огорчению Эдварда Теллера, не поддержал проект создания водородной бомбы. Но и открыто Эйнштейн не высказался против этого проекта. Когда Абрахам Йоханнес Масте, выдающийся пацифист и активный деятель социалистического движения, попросил его присоединиться к петиции с просьбой отложить разработку нового оружия, Эйнштейн отказался. “Ваше новое предложение представляется мне абсолютно непрактичным, – написал он. – До тех пор пока соревнование в области вооружений превалирует, остановить такой процесс в одной стране невозможно”36. Он считал более разумным попытаться решить эту проблему в глобальном масштабе, что для него означало создание мирового правительства.
Через день после того, как Эйнштейн написал это письмо, Трумэн объявил о начале полномасштабных работ по созданию водородной бомбы. Эйнштейн из своего дома в Принстоне записал трехминутное выступление для премьерной вечерней воскресной передачи на NBC, называвшейся “Сегодня с миссис Рузвельт”. После смерти мужа бывшая первая леди стала рупором прогрессивизма[97]. “Каждый шаг является неизбежным следствием шага предыдущего, – сказал он о гонке вооружений. – А в конце пути уже вполне ясно вырисовывается полное уничтожение”. На следующий день New York Post вышла с таким заголовком: “Эйнштейн предупреждает мир: объявление водородной бомбы вне закона или гибель”37.
В своем выступлении по телевизору Эйнштейн счел необходимым сказать еще вот о чем. Его все больше волнует усиление мер безопасности, предпринимаемых правительством США, и его готовность поступиться свободами своих граждан. “За лояльностью граждан, особенно государственных служащих, внимательно следит полиция, день ото дня становящаяся все более могущественной, – предупреждал он. – Свободомыслящих людей это оскорбляет”.
Как бы в подтверждение его правоты ровно на следующий день Джон Эдгар Гувер, ненавидевший коммунистов, и Элеонора Рузвельт, испытывавшая практически те же чувства, обратились в отдел национальной безопасности ФБР и запросили информацию о лояльности Эйнштейна и о его возможных связях с коммунистами.
В результате через два дня появился пятнадцатистраничный документ, где перечислялось тридцать четыре организации, некоторые из которых предположительно могли быть прикрытием для коммунистической деятельности. Эйнштейн либо имел к ним какое-то отношение, либо разрешил им использовать свое имя. Сюда входил и Чрезвычайный комитет ученых-атомщиков. “Он главным образом пацифист и может считаться сторонником либеральных идей”, – так кончалась эта докладная записка. Эйнштейна не обвинили ни как коммуниста, ни как человека, передающего информацию подрывным элементам38.
В самом деле, не было ничего, что хоть в какой-то мере связывало Эйнштейна с угрозой безопасности страны. Однако чтение этого досье заставило агентов ФБР действовать в духе кистоунских копов[98]. Они путались и не могли ответить, например, на такие вопросы: была ли Эльза Эйнштейн его первой женой, была ли Хелен Дукас советским шпионом в Германии, ответствен ли Эйнштейн за то, что Клаус Фукс оказался в Соединенных Штатах. (Во всех трех случаях правильный ответ – нет.)
