– Пока речь идет о комбинированном способе реанимации…
– Комбинированном?
– Я рассказывал об этом у Джобина, когда мы праздновали защиту его докторской, – сдерживая внезапно нахлынувшее раздражение, сказал Томас. – Ты там была.
Томас затронул больную тему. Камилла замолчала. Джобин славный парень, талантливый, такой же, как Томас, и подруга у него замечательная, оба умеют радоваться жизни и красиво отдыхать. Но разговоры врачей, само собой, крутятся вокруг непонятных ей тем. На вечеринках Камилла нередко чувствовала себя не в своей тарелке. Художница, жена ученого…
Стемнело. Над шестисотметровой глыбой горы Ульрикен, еще покрытой снегом, синел светящийся шпиль телебашни. Гора призраком нависала над городом. Она вроде бы совсем рядом, у подножия жилые кварталы, ярко освещенные улицы, и в то же время существует отдельно, невидимая в темноте. Днем на нее можно подняться по канатной дороге или узким тропинкам, которые и тропинками не назовешь, а ночью она неприступна…
«Может быть, в этот час поздний ты, осмелев, наконец поцелуешь меня…» – неслось из динамиков. Пролетев местный рай – Парадиз, автомобиль зашелестел шинами по узким дорогам другого фешенебельного района, Хупа. Здесь они жили уже несколько лет в домике покойной бабушки Томаса. Из гостиной открывался тот самый, неповторимый, знаменитый по туристическим проспектам вид на фьорд и Мраморные острова. Триста лет назад на островах пытались добывать мрамор. Подробности предприятия канули в Лету, но красивое название осталось.
– Значит, ты все-таки продала картину? – сказал Томас, чтобы сгладить резкость своих слов и разрядить затянувшееся молчание.
– Как ты узнал? – устало спросила Камилла.
– Новые духи.
Она кивнула. Томас надавил на газ, он любил погонять по старой пустынной дороге, обсаженной вязами. «Зима пройдет, и весна промелькнет… и весна промелькнет. Увянут все цветы, снегом их земетет…» Всякий раз, въезжая в эту аллею, Камилла представляла себе человека, который весь мир покорил песней девушки, бегущей на лыжах, – здесь неподалеку было его поместье. Вот и сейчас ей на мгновение представилось, будто мимо пронеслась конная коляска…
Головная боль изводила ее, хотелось побыстрее добраться до сумерек спальни и провалиться в исцеляющий сон. «Ты слишком быстро едешь, Томас, убавь скорость», – собралась сказать Камилла, но из динамиков неслось пронзительное: «И ты ко мне вернешься – мне сердце говорит… мне сердце говорит…», она заслушалась. Букет сполз с колен под ноги, Камилла хотела поднять, но мешал ремень безопасности.
Она взглянула на Томаса – на его лице застыло то блаженство, какое всегда давала ему быстрая езда. Дорога была залита мягким лунным светом, прорезанным лучами фар. «Тебе верна останусь, тобой лишь буду жить… тобой лишь буду жить…» Камилла быстро отстегнула ремень. В тот же миг завизжали тормоза, машину сильно тряхнуло. Камилла почувствовала удар в лицо и потеряла сознание.
…Очнулась она от резкого запаха нашатыря и обнаружила, что лежит в своем кресле, откинутом до горизонтального положения. Томас стоял снаружи. Дверца в салон была открыта, свежий воздух дул ей в голову, а Томас, склонившись над ней, держал ее за руку и считал пульс.
– Что случилось? – кое-как выговорила Камилла.
– Подушка безопасности сработала. Я уже убрал. Ну зачем ты отстегнулась?!
Она хотела сказать: «А зачем ты так гнал?», но на глаза набежали слезы, она всхлипнула.
– Ну, прости меня, прости, дорогая, – виновато забормотал он. – Как ты себя чувствуешь?
– Нос болит… и очень холодно…
– Сейчас дверь закрою, и будет нормально. Возможно, у тебя легкое сотрясение мозга, но давление и пульс в норме, это уже хорошо. В принципе, ничего страшного.
– Сколько я была в обмороке?
– Недолго. С минуту. Тебя не тошнит?
– Нет… Но что такое, Томас? Авария?
Он сказал с досадой:
– Какой-то зверь перебежал дорогу, одна фара разбита. Пойду посмотрю. Если живой, нужно оказать ему помощь. Ты полежи, я быстро.
Он ушел. Она слышала, как он ходит туда-сюда по дороге и недовольно бормочет, видимо, ищет сбитого зверя, потом все смолкло. Когда Томас закрыл дверцу и свет в салоне погас, на Камиллу напал ее всегдашний первобытный страх перед темнотой, перед ночным одиночеством. Тоска, тоска… Было невыносимо оставаться во мраке, она села на сиденье, открыла дверцу и осторожно выбралась наружу. Чувствовала она себя на удивление хорошо, голова не кружилась, прекратилась дрожь, и даже нос больше не болел. Но вот пальто, кажется, было безнадежно испачкано кровью.
Впереди, у обочины, сияло пятно света от фонаря. Томас сидел на корточках перед неподвижно лежащим зверем. Камилла бесшумно подошла и заметила, что он делает ему инъекцию в заднюю лапу.
– Томас?
От неожиданности он вздрогнул. Аккуратно закрыл шприц колпачком, спрятал в карман плаща.
– Ты меня напугала.
– О, извини, я не хотела… Кто это?
Она присела рядом с ним на корточки и стала разглядывать зверька. Он был похож на небольшую пушистую собаку – с черно-белой мордой и полосатым хвостом. Только лапы с длинными пальцами были слишком похожи на кисть, а разбитая в кровь мордочка – заостренной… Определенно, зверь был мертв, он не двигался и не дышал.
– Кажется, это енот.
– Он погиб? Бедный… Никогда не слышала, что у нас водятся еноты.
– Помнишь тот скандал? Из Дании незаконно ввезли енотов, сибирских белок, еще кого-то. Наверное, он из тех. Плодятся и шастают тут… – Томас поднялся с корточек. – Слава богу, ты совсем ожила. Не возьмешь фонарь? Надо отнести его в машину.
– Вдруг он какой-нибудь заразный? – заволновавшись, сказала Камилла. – Если от лисиц можно заразиться бешенством, то и от енотов тоже… Он весь в крови, Томас! Не поднимай его!
Но он уже нес енота в машину. Смирившись, она помогла ему: донесла фонарь, открыла багажник и вдруг почувствовала прилив крови к лицу, сигнал тревоги, который ее никогда не подводил. Ее беспокоила инъекция, которую муж поставил еноту. Ему понадобилось время, чтобы привести ее в порядок – откинуть сиденье, убрать подушку безопасности, достать нашатырь… они разговаривали, потом он искал енота – вышло гораздо больше, чем пять минут…
– Он же мертвый, Томас, – сказала она хрипло. – Все реанимационные сроки прошли. Зачем ты делал ему инъекцию? Поставил свою сыворотку, да? Зачем?
– Сядь в машину, – с внезапным раздражением бросил он, захлопнув багажник. – Зачем да почему. Ну и денек выдался. – Он сжал кулак и хотел ударить по багажнику, но сдержался и, не глядя на Камиллу, пошел садиться.
Мертвый енот окончательно испортил вечер. За короткие минуты пути, оставшиеся до их дома, они не проронили ни слова, молчала и магнитола, исчерпавшая запас лирики. Дома отчуждение не прошло. Камилла приняла душ и сразу легла, а Томас ушел смотреть телевизор в гостиной и провел ночь там же, на кожаном диване, в компании шерстяного пледа.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
