Изабель тогда от счастья словно парила на крыльях. Хотя мои вторые роды вновь протекали мучительно и тяжело, вознаградивший всех подарок превзошел любые ожидания. Увидев темные глазки ребенка, свекровь с того дня каждый вечер ставила свечу благодарности перед иконой святого покровителя семьи. Ребенка назвали в честь деда по названому отцу, и это решение я не посмела оспорить.
Джай тоже воспрял духом. Всю мою вторую беременность он, казалось, не находил себе места: даже я не волновалась за себя так, как волновался он. Когда же ему впервые позволили увидеть сына, он — я могла бы поклясться в этом! — на несколько мгновений потерял дыхание. Опустившись на колени, он поцеловал край моей рубашки и едва уловимым шепотом вознес молитву Творцу.
— Алессандро, забирай маму и пойдем поищем Габриэлу. Бабушка Изабель уже давно велела подавать обед в столовую.
Сандро нетерпеливо высвободился из моих объятий и, красноречиво показывая пальцем в сторону дома, произнес:
— Мам!
Я невольно улыбнулась, глядя на его серьезное, озабоченное личико. Сыну через месяц должно было исполниться два года, но он еще не говорил ничего, кроме этого емкого и неизменного «мам». Габи в его возрасте уверенно сыпала целыми предложениями, в основном состоящими из вопросов, сводя этим с ума и меня, и Диего, и Изабель. Не было дня, когда бы я не удивлялась, насколько разные мне достались дети.
Интересно, каким мог бы быть мой второй сынок, Максимилиан?..
— И правда, пойдемте, — я поднялась с маленькой скамеечки, заботливо поставленной у надгробия старым Вуном, и, сделав пару шагов, поняла, что у меня совершенно онемели ноги. — И где же мы будем искать Габи? Может быть, она с Лей?
— Сколько ты уже здесь просидела, Вельдана? — укор в голосе Диего прозвучал гораздо отчетливей. — Лей еще утром отправилась на пристань, в доходный дом. Мне доложили, что сегодня приехал Хаб-Ариф, я встречусь с ним перед ужином.
— Ох, — только и смогла сказать я. — Прости, я совсем забыла об этом. Тогда с кем же Габи?
— Вообще-то я должен спросить об этом у тебя, ведь ты ее мать, — дернул бровью Диего, вновь беря за руку Сандро. — Но так и быть, отвечу: мама видела, как Габи оседлала Вепря и заставила везти себя на конюшню.
Мои губы вновь тронула улыбка. Габи и в самом деле тянулась к Джаю, и никогда не упускала возможности покататься верхом на его широких плечах. Правда, следовало признать, Габи была настолько жизнерадостным ребенком, что ее бесхитростной и искренней любви хватало на всех нас. Даже строгое сердце бабушки Изабель таяло при виде ее улыбки.
— Мам! — напомнил Сандро, смешно нахмурив брови.
— Идем, идем! — Я наскоро растерла занемевшие голени и подобрала юбки, бросив напоследок взгляд на белую мраморную плиту.
Всей процессией мы направились прямиком на конюшни. Но еще не повернув за угол дома, я поняла, что случилось неладное: свист хлыста и вторящие ему сдавленные стоны нарушали неестественную тишину заднего двора.
— Ма-ам? — удивленно заморгал ресницами Сандро, остановившись у края вытоптанной лошадьми площадки.
Высокая и плечистая фигура Джая показалась сразу же за углом дома. Он не повернул головы при нашем появлении, а продолжал наблюдать за экзекуцией, его побледневшее лицо с плотно сжатыми губами казалось застывшей маской. Габи уже не сидела у него на плечах: Джай плотно прижимал ее к своей груди, стараясь удержать ладонью непокорный затылок, но Габи отчаянно извивалась, чтобы хоть одним глазком посмотреть на происходящее у столба. Увидев нас, застывших в недоумении, Габи заерзала еще активней и вскинула над плечом Джая руку:
— Мамочка, папочка! Хорхе бьет Зура! Джай, отпусти!
— Что здесь происходит?! — наконец крикнула я, бросив беглый взгляд на человека, привязанного к позорному столбу. — Диего, пусть он немедленно прекратит!
— Хорхе, остановись! — тут же велел муж, и управляющий незамедлительно подчинился приказу.
— Господа Адальяро, — он любовно пропустил окровавленный хлыст сквозь сложенные кольцом пальцы и почтительно склонил голову.
— Что случилось? В чем провинился этот раб? — властно спросил Диего.
— Этот увалень испортил ваше имущество, господин. Умудрился свалиться на только что распиленные доски красного дерева — вы можете себе вообразить? Три доски сломаны, три доски драгоценного красного дерева! Теперь придется обточить обломки по отдельности, и они пойдут вдвое дешевле, чем могли бы!
— Святой Творец, из-за каких-то досок! — возмущенно воскликнула я. — Да ты сущее чудовище!
— Не вмешивайся, Вельдана, — строго приказал Диего, едва взглянув на меня из-под насупленных бровей, и тут же одарил жестким взглядом Хорхе. — А ты — немедленно прекрати. И думай в следующий раз, что делаешь: на это безобразие смотрела моя дочь!
— Ма-ам! — маленький Сандро с ужасом в распахнутых глазках разглядывал исполосованную спину раба.
— Простите, хозяин, — раболепно поклонился Хорхе. — Этого больше не повторится.
— Очень на это надеюсь, — холодно бросил Диего.
— Папочка! — завопила Габи и, отпущенная на свободу Джаем, подбежала к отцу. — Как хорошо, что ты уже приехал!
Он умудрился подхватить на руки обоих детей, в то время как Джай бросился отвязывать от столба несчастного провинившегося раба. Я лишь переводила взгляд с одного мужчины на другого.
— Идем, Вельдана, — кивнул мне муж. — Мы уже и так опоздали. Мама будет недовольна.
— Папочка, а почему Хорхе бил его?
— Он не бил, а наказывал, — поцеловав Габи в нос, гораздо мягче произнес Диего. — Потому что это плохой раб.
— А Джай сказал, что это Зур, и он хороший!
— Джай слишком много говорит, — мрачно сверкнул глазами Диего, покосившись на меня. — Не пора ли отрезать ему язык?
— Что ты, папочка! — округлила глаза Габи. — Нельзя отрезать Джаю язык! Ему ведь будет больно! И он не сможет разговаривать!
— Вот и я об этом, — буркнул он себе под нос и поудобнее пересадил на предплечье Сандро.
— Па-ап! — возмущенно пискнул пошатнувшийся ребенок, но Диего тут же расплылся в улыбке и посмотрел на меня теперь уже с гордостью.
— Ты слышала?! Он назвал меня папой!
— Но ведь ты его папа, разве нет? — фыркнула Габи, явно недоумевая, чем восхищается отец.
— Разумеется, Габриэла. Твой и Сандро. Ах, вот и бабушка, сейчас нам всем крепко достанется за опоздание!
Зур стойко пытается держаться на ногах, но едва он делает шаг, как я понимаю, что сам он идти не может. Нога от ступни до середины голени — там, где она видна под краем закатанной штанины — выглядит плохо: распухшая и покрасневшая, она напоминает копченую колбасу из говяжьих потрохов. Я перекидываю руку Зура через свое плечо и веду его, хромого и избитого, в сторону общих бараков.
— Давно не виделись, Вепрь, — сквозь гримасу боли усмехается он и сильнее хватается за мое предплечье.
— Давненько, — скупо соглашаюсь я, делая шаг.
— Слухи о ваших приходят к нам редко. Было время, когда я думал, что ты сгинул — если не на Арене, то от болячки.
— Не сгинул, как видишь. Что у тебя с ногой?
— Был уверен, что ничего страшного: слегка распорол острым сучком. Но в последние дни ее раздуло, что твою дохлую черепаху. И воняет не лучше. Она, проклятая, меня и подвела в распилочном цеху: наступил неудачно, упал, сломал доски…
— За это Хорхе тебя порол?
— За это. Доски-то были из красного дерева, дьявол их побери. Каждая из них дороже, чем моя драная шкура.
Скрип моих зубов отчетливо раздается в тишине барака, куда я успел приволочь Зура.
— Да ты не кипятись, — успокаивает он меня и морщится, укладываясь животом на груду грязного тряпья в углу, что служит ему постелью. — Хорхе не слишком свирепствовал, отлежусь до вечера, завтра легче будет.
— Твою ногу смотрел лекарь?
— Лекарь? — он невесело хмыкает и тут же заходится в нехорошем, сдавленном кашле. — Стали бы господа возиться с какой-то царапиной. Мы тут все сами себе лекари.
