купила Ксюше у спекулянтов красивое платье. Обычно замкнутая и угрюмая девочка неожиданно оживилась и расцвела. Нацепив темные очки, скрывавшие косоглазие, она распустила волосы и в восторге плясала перед зеркалом. Так ее и застала мать, когда вернулась, — уставшая и расстроенная горькими мыслями о пустом холодильнике. На фабрике обещали, что нынче привезут мясо, но так и не привезли, в магазинах пусто, и опять придется варить постные щи.
«Мам, посмотри, — разлетелась к ней Ксюша, — какое платье мне купила Зойка! Я тебе нравлюсь?».
Размахнувшись, мать дала девочке затрещину и начала сдирать с нее платье.
«Снимай, тварь такая, убью!».
Зойка услышала из своей комнаты крики и горький плач сестры. Вбежав, она оттолкнула мать от Ксюши, поднесла к ее носу кулак.
«Попробуй только, тронь Ксюшку хоть еще раз! Я тогда твоего Щеглова до конца жизни кастратом сделаю, — она прижала к себе всхлипывающую сестренку. — Пусть ребенок надевает, что хочет, поняла? А мяса я тебе из ресторана принесла — в морозильнике лежит. Но это только для вас с Ксюшкой, чтобы кобелю твоему оттуда ни кусочка, ясно?».
Мать опустила голову и сразу как-то обмякла, но возразить старшей дочери не посмела.
Со временем поручения Жака становились сложнее. Зойка теперь была уже не просто привлекательной малолеткой, пригодной только для того, чтобы окрутить и запугать богатого лоха — ее красота, обаяние и страстность могли вскружить голову мужчине и довести его до безумия. Ума и хитрости у нее хватало, благодаря врожденной интуиции и урокам Жака она в достаточной мере разбиралась в психологии клиента и знала, для кого прикинуться наивной девочкой, перед кем изобразить наглую и беспутную девку, а с кем повести умные (в меру, конечно) разговоры. Поэтому Родин начал давать ей серьезные и целенаправленные задания. Получив указание «вывести из игры» московского корреспондента, он без колебаний выбрал для этой работы Зойку…
Доронин ждал ее с нетерпением и, встретив на пороге своего номера, судорожно сжал в объятиях.
— Я жду тебя уже два часа!
— Раньше не могла, у меня же техникум, — она с достоинством откинула назад голову и сделала попытку отстраниться, изобразив застенчивость.
Это было не совсем ложью — сразу после школы Зойка отнесла документы в строительный техникум. На занятиях она практически не появлялась, но официально числилась студенткой — Жак полагал, что, в любом случае, работавшим на него девушкам следует иметь определенный статус в обществе.
— Ты врешь, ты все врешь! — корреспондент московской газеты покрыл горячими поцелуями ее лицо и шею, увлек к дивану. — Моя!
— Сумасшедший! — делая вид, что вырывается, Зойка умело прижималась к нему гибким горячим телом.
Спустя два часа, обвязав обнаженный торс полотенцем, Артем принес ей в постель поднос с фруктами и икрой, подал бокал, наполненный искрящимся в полумраке вином. Его пальцы нервно сжимали тонкую ножку другого бокала.
— Ты свела меня с ума, — глухо произнес он, — я не смогу с тобой расстаться. Мы поженимся, я увезу тебя в Москву, и мне плевать на то, что ты делала раньше. Скажи честно, я тебе нравлюсь, хоть чуть-чуть?
Зойка с трудом подавила готовый сорваться с губ смешок — она была на работе. Тонкие пальцы, нежно трепеща, легко коснулись щеки Доронина.
— Таких, как ты, я еще не встречала, — голос ее стал низким и звучал хрипловато, словно из груди рвалась с трудом сдерживаемая страсть.
— Я дам тебе все, что ты хочешь, но помни: если ты мне изменишь, я тебя убью. С этого момента ты от меня не отойдешь ни на шаг, теперь ты моя жена.
В планы Зойки подобное совершенно не вписывалось, и она едва сдержалась, чтобы не послать назойливого журналиста куда, как далеко.
— Ты меня запереть хочешь, да? — ее ресницы кокетливо пали на щеки и вновь взметнулись. — Но я должна быть дома — у меня маленькая сестренка, и без меня она не сможет.
— А как же родители? Ведь у вас есть родители?
— Родители! — Зойка тяжело вздохнула.
В разговоре с клиентами Жак не советовал девушкам ругать своих родителей — в крайнем случае, выразить свое отношение к ним интонацией. И теперь по тону Зойки вполне ясно стало, что она думает о своих предках — тем более, что тут уж ей совершенно не приходилось притворяться. Артем понял, бережно коснувшись губами ее щеки, он сочувственно произнес:
— Бедняжка! Ладно, я думаю, мы что-нибудь придумаем — можно, наверное, будет устроить так, чтобы твоя сестренка жила с нами.
Зойка чуть было не сказала: «Пошел ты на…», но удержалась. Голос ее дрогнул, в нем прозвучало искреннее чувство.
— Какой ты добрый, Артем!
— Я не такой добрый, как ты думаешь, — брови его сурово сдвинулись, — и если узнаю, что ты мне изменила, будет плохо, ты поняла? Я вполне способен убить тебя и себя. А завтра или послезавтра ты улетаешь со мной в Питер — я представлю тебя отцу, как мою будущую жену.
Ответом ему был сияющий взгляд Зойки, руки ее обхватили его шею, и, отбросив на ковер поднос и полотенце, окутывавшее бедра Доронина, они вновь сплелись в страстном объятии.
Спустя полтора часа после этого Зойка яростно кричала Яше Родину:
— Да пропади он пропадом, этот ваш московский педераст! Я что, из-за него личной жизни теперь не могу иметь? Не полечу с ним никуда!
— Ты ее сейчас вообще не поимеешь, свою гребаную жизнь! — Яша взял ее за шкирку и слегка встряхнул. — Будешь его пасти день и ночь, и чтобы к своему Николаше Тихомирову ни шагу не сделала, ясно? Куда Доронин скажет, туда и полетишь, доходит?
Родин обычно никогда не допускал грубостей в разговоре со своими «девочками», а уж рукам воли и подавно не давал. Поэтому Зойка поняла, что дело тут нешуточное — сразу расслабилась и покорно кивнула.
— Поняла.
— За тобой будут следить день и ночь, узнаю, что ты наведалась к Тихомирову — разговор с тобой будет короткий, — сурово предупредил он.
Глава семнадцатая
Люди в городе ждали мяса, и ярые активисты еще накануне, сразу же после выступления прокурора Баяндина, установили дежурство возле магазинов. Вновь подходивших заносили в списки очередников и каждому присваивали соответствующий порядковый номер. Кто-нибудь из первых вместе со списком обязательно нес вахту у входа — ведь вновь пришедшие могли бессовестно начать новый список.
Пять раз в день и трижды за ночь проводились переклички, и всем очередникам полагалось строго, как штык, быть на своем месте, а отсутствующие вычеркивались сразу и без всяких поблажек. Прошедшим же
