Дорога огибала вершину холма. То, что я увидел на ней, заставило меня соскочить с коня и броситься вперед.
Менее чем в полете стрелы от меня на берегу ниже дороги в путах бились окровавленные звери; три коня напрасно пытались вырваться из упряжи. А над ними, перекрывая дорогу, с которой они свалились, опустив голову, стоял черный бык. Он мычал от страха и гнева и всякий раз дергался, пытаясь ударить по дороге копытом. Волна, унесшая животное из родного стойла, заставила его охрометь. Покрытый илом и водорослями, он сумел здесь выбраться на землю… Черный бык Посейдона, бык из моря.
Внизу уже были люди; пока я бежал, они приступили к коням. Мелькнули и обагрились тесаки. Кони с коротким ржанием прощались с жизнью; хлынула алая кровь, движения утихли. Люди столпились, нагнулись…
Когда я спустился вниз, они уже обрезали поводья, высвободив его, и как раз вытаскивали щепки разбитой колесницы, словно копья, пронзившие его тело. Сын мой лежал изломанный, как и кони, во всем великолепии истерзанной и разодранной плоти, на камнях и песке, покрытый морской грязью. Но звери уже утихли – их боль отлетела – и сделались мертвым мясом; он же еще стонал и двигался. Глаза его оставались открыты и смотрели прямо на меня с залитого кровью лица.
Люди звали меня, говорили мне, кто лежит здесь. Наверно, они решили, что видят обычного путника – пешего, грязного, побитого волной, – и хором выкрикивали новости, как свойственно тем, кто испытал потрясение. Селяне работали на поле вверху, но дом их выдержал толчок, и они все видели. Они рассказали, в какую сторону метнулись кони юноши во время землетрясения, но он каким-то чудом удержал их. Но прихлынула вода и вынесла прямо перед ним на сушу быка. А потом… Они показали на перерезанные поводья, все еще захлестнутые вокруг пояса двойным узлом колесничего.
Ипполит оперся рукой о землю, чтобы подняться, но, вскрикнув, повалился навзничь; спина его была перебита. Кто-то произнес:
– Кончился.
Но глаза сына снова открылись. Земледельцы заспорили о том, из чьего стойла унесло этого быка и кому он теперь должен принадлежать; кто-то сказал, что его нужно принести в жертву Посейдону, чтобы бог не разгневался и не нанес нового удара. Но тот, кто перерезал поводья, сказал мне:
– Вот что, друг. Лучше, когда плохие вести приносит незнакомец. Не сходишь ли ты в Трезен известить царя?
Я ответил:
– Мое имя Тесей, я отец его.
Открыв рты, они приложили руки ко лбу, тем не менее невольно ощупывая взглядами мою грязную и неопрятную фигуру. Таким же, как они сами, спотыкаясь и оступаясь, шел я к ним, и они не обратили внимания на мое лицо. Я послал людей за носилками, а один из них предложил мне свою одежду, чтобы я мог унять кровь; а потом мы остались вдвоем.
Кровь текла из дюжины ран, она изливалась и внутрь его тела. Я знал, что исцеления не будет… и, зная, склонялся над ним в бесполезных хлопотах и говорил, говорил… Сказал, что знаю все, и просил у него только дать знак. Глаза сына оставались пусты. Но потом выражение их изменилось, и губы его шевельнулись. Ипполит заговорил – но не со мной. Он не узнал меня, ведь умирающим приятно любое общество. Он сказал:
– Даже боги несправедливы.
Потом он притих, я положил руку ему на лоб, поцеловал сына и вновь попытался добиться от него понимания. Не знаю, слышал ли он меня. На мгновение глаза его полупроснулись; в горьком одиночестве глядел он перед собой, а потом взор его снова померк. Кровь проступила сквозь ткань, и лицо стало еще бледнее.
Наконец явились люди с плетеными носилками. Когда мы начали перекладывать Ипполита на ложе, он громко вскрикнул, но трудно было понять, ясен ли еще его ум. Я помогал нести его; наконец подошли двое – они убили быка, потому что не могли прогнать его. Мы вынесли Ипполита на дорогу, и люди спросили:
– Нести его в дом, владыка? Или сразу в Трезен?
Я услышал его вздох, рука сына шевельнулась. Я прикоснулся к ней и сказал:
– Нет. В Эпидавр.
Тут его пальцы обхватили мою ладонь.
Облака расступились. Над морем еще стояла тьма, но над горами уже открылась синева. Птицы громко щебетали, как всегда после землетрясения, – радовались жизни и напоминали другим о границах своих участков. Кто-то отправился вперед за помощью, Ипполит был слишком тяжел, чтобы мы могли донести его одни. Ипполит лежал тихо, и я надеялся, что он не испытывает боли, но, когда носилки тряхнуло, я заметил, как стиснулись зубы сына.
Люди утомились, а помощи все не было. Возле дороги стояла роща платанов, там журчала вода – зимний ручеек. Возле него нашлось ровное место, и я сказал носильщикам:
– Передохнем.
У одного из них на поясе оказалась бронзовая чашка; он наполнил ее из ручья, и я увлажнил губы мальчика – рот его пересох. Он лежал, закрыв глаза, но теперь открыл их и поглядел вверх – на несколько золотых искр на черных ветвях посреди синевы. Тронув мою руку, он сказал:
– Слушай!
В небе запел жаворонок. Тихо журчал ручей. На вершине холма дудел пастушок; землетрясение грозило ему не больше, чем птицам небесным.
– Слышишь! – шепнул он и улыбнулся. – Это Эпидавр!
Я поглядел на сына. Уже было ясно, что живым он туда не прибудет, и я отвечал:
– Да.
Ипполит вновь закрыл глаза. Он дышал так спокойно, что, почти не слыша его, я подумал: «Это конец». Люди чуть отступили, и, прикрыв руками лицо, я опустился рядом с ним на колени. Тут он позвал:
– Отец.
– Да? – Я пригнулся; натруженный голос сына говорил о том, что он чувствует приближение смерти. – Прости мне свою кровь, – проговорил я. – Боги не простят, и я не оправдаюсь перед собой, но ты прости.
– Отец, – пробормотал он. – Жаль, что я рассердился. Но так и должно было случиться, потому что…
Теперь говорил его взгляд – сил на слова уже не осталось, – просил моего прощения. Глаза начали стекленеть, голова откинулась назад, лицом к синему небу, обретая покой и ясность.
– Я видел истинный сон, – проговорил Ипполит. – Теперь я умру исцеленным.
Пальцы тронули мою руку, холодные, словно протянувшиеся из-за Реки.
– Отец… принеси за меня петуха Асклепию… не забудь.
Я отвечал:
– He забуду. Нужно ли сделать что-нибудь еще?
Ипполит не ответил. Скоро губы его раздвинулись, и душа вылетела со вздохом. Я закрыл сыну глаза.
Наконец явились жрецы-врачеватели из Эпидавра, они уже услышали новость. Тело Ипполита унесли в святилище, хотя каждый знает, что трупу не подобает там находиться. Мне они говорили, что не уверены в том, что он действительно умер, а сами переглядывались, как свойственно лекарям. Он был весьма дорог им. Тело Ипполита начало остывать, но они согрели его, не желали признавать смерти. Мне сказали, что, потерпев неудачу, они обратились к древней магии берегового народа; ее запрещал закон, и врачи не колдовали уже целый век. Вскоре после того царь-жрец внезапно умер, сраженный во время какого-то дела быстрой смертью, ниспосланной Аполлоном. Говорили, что бог прогневался на него за попытку воскресить мертвеца.
