Бог с тобой, мой Ники!
Навеки всецело твоя старая
Солнышко.
Ц.С. 7 сентября 1916 г.
Мой ангел милый!
От всего сердца благодарю тебя за твое дорогое письмо. Осыпаю тебя, милый, поцелуями за него.
Здесь вечно приходится торопиться. Из лазарета отправились на отпеванье бедного маленького Золотарева, — его сестры похожи на него. Его лошадь участвовала в процессии, и солдаты его взвода смотрели, стоя на костылях, — так трогательно. Далее — жду к завтраку Силаева и Равтополо. Профессор очень противего возвращения на фронт, что совершенно погубит его здоровье; он соглашается, что это неразумно, но хочет попробовать привести свой полк в порядок и очистить его от нездоровых элементов. Если б ты позволил ему это попробовать, а затем оставил бы его в своей свите, конечно, это было бы лучше. Сердце у него в очень плохом состоянии — он очень слаб и немощен. Он завтра едет в ставку. По-моему, он не в состоянии будет выдержать больше нескольких дней на фронте. Он всегда может быть тебе полезным, это необыкновенно чистый человек, прямо на редкость, но, увы, здоровье его разрушено, и он крайне измучен.
Затем я принимала офицеров, а также Казакевича, который нуждается в дальнейшем леченьи и надеется позже получить службу где-нибудь на юге. — А. пришла только что, она шлет тебе горячий привет. В 5 1/2 придет Шт., а вечером я увижу нашего Друга. — Татьяна работала за меня, а я сидела и наблюдала, так как должна поберечь сердце. — Н.П. был у нашего Друга. Он остался доволен Им и тем, что через страдания он совершенно вернулся к Нему и к Богу. — Бэби совершенно самостоятельно написал милое французское письмо — так славно! Посылаю ему его деньги.
Посылаю тебе прошение вдовы Sauvage, он умер на войне, — она — милая женщина, очень бедна, у нее две взрослых дочери, а потому она просит об увеличении пенсии. Другие 2 прошения подал один бедный чиновник, который просит поместить его сына в кадетский корпус.
Твои дорогие письма — моя награда, так ужасно тоскую по тебе, ненаглядный!
Теперь должна кончать, любимый ангел мой. — Ах, да, Павел пил чай у меня, и мы с ним долго беседовали. Что ж, я думаю, он действительно будет полезен, он вполне здраво смотрит на вещи.
По-видимому, снова потери у наших моряков, — один молодой офицер, мы его не знаем, ранен в рот. Очень бы хотела, чтобы их оттуда вернули, они слишком хороши, чтоб так зря губить их.
У Ольги сегодня комитет.
Бог да благословит и сохранит тебя! Вспомни завтра, 8 сентября, женушку это мой день. Если хватит сил, постараюсь быть в церкви сегодня вечером. Горячие поцелуи без счета и безграничную любовь свою шлет тебе, мой родной,
твоя маленькая
Солнышко.
Мой привет Дмитрию и Игорю.
Ц. ставка. 7 сентября 1916 г.
Моя дорогая.
Твое письмо ещене пришло, так как поезд запоздал вследствие небольшого крушения, происшедшего с другим поездом. Мамонтов должен был в нем приехать.
К счастью, стало гораздо теплее — сегодня погода серая и ветреная. — Вчерашний кинематограф был, действительно, очень интересен! Мы весь вечер о нем говорили!
Приехал Григорович с Русиным. По его мнению, в высшем командовании Балтийского флота не все обстоит благополучно. Канин ослаб вследствие недомогания и всех распустил. Поэтому необходимо кем-нибудь заменить его. Наиболее подходящим человеком на эту должность был бы молодой адмирал Непенин, начальник службы связи Балт. флота; я согласился и подписал назначение. Новый адмирал уже сегодня отправился в море. Он друг черноморского Колчака, на два года старше его и обладает такой же сильной волей и способностями! Дай Бог, чтоб он оказался достойным своего высокого назначения!
Так много о тебе думаю, моя дорогая, и очень рад, что наш Друг приехал. Да благословит Бог тебя и девочек, моя любимая женушка!
Крепко целую. Навеки твой старый
Ники.
Ц.С. 7 сентября 1916 г.
Мой ненаглядный,
Хоть я и очень устала, все же хочу начать письмо сегодня же вечером, чтоб не позабыть того, что наш Друг мне сказал. Я передала Ему твой привет, и Он шлет тебе Свой привет и говорит, чтоб ты не беспокоился, — что все пойдет хорошо. Я пересказала ему мой разговор с Штюрмером, который говорит, что Климовича[960] непременно следует уволить (он назначается сенатором), и тогда уйдет старый Хвостов[961], так как он без него не сможет обойтись. Хвост. нервничает и плохо себя чувствует (я знаю, что он ненавидит Шт., не любит его также и Климович, этот скверный человек, который ненавидит нашего Друга и все же ходит к Нему, притворяясь и подлизываясь). Шт. хочет предложить на пост министра внутренних дел кн. Оболенского[962] из Курска-Харькова (перед тем он был в старой ставке при Николаше!!), работающего теперь по продов. вопросу, но Гр. убедительно просит назначить на этот пост Протопопова. Ты знаешь его, и он произвел на тебя хорошее впечатление, — он член Думы (не левый), а потому будет знать, как с ними себя держать. Эти мерзкие люди собрались и постановили, чтоб Родзянко отправился к тебе и просил сменить всех министров и назначить их кандидатов, дерзкие скоты. — Мне кажется, что ты не мог бы ничего сделать лучше, как назначив его. — Бедный Орлов был его большим другом, — я думаю, что Максимович должен хорошо его знать. Уже, по крайней мере, 4 года, как он знает и любит нашего Друга, а это многое говорит в пользу человека. Оболенский же, наверное, опять из той клики. — Я не знаю его, но верю в мудрость и руководство нашего Друга. Он огорчен тем, что ты никогда сюда не приезжаешь — здесь тоже необходимо твое присутствие, даже если на 2 дня, неожиданно, они все почувствуют, что приехал хозяин, чтоб все проверить. Это было бы чудно, такой налет ведь не труден, и ты этим многих осчастливил бы. — Я сообщила Ему то, что Шт. говорил мне по поводу официального заявления относительно Константинополя — знаешь — то, о чем ты говорил Джорджи.
Он тоже думает, что это следовало бы сделать, так как это обязало бы Францию и Англию перед всей Россией, и они после должны были бы сдержать свое слово. — Относительно Польши Он просит тебя подождать, Шт. тоже никак не раньше, чем перейдем границу. Слушай Его — Он желает тебе лишь добра, и Бог дал Ему больше предвиденья, мудрости и проницательности, нежели всем военным вместе. Его любовь к тебе и к России беспредельна. Бог послал Его к тебе в помощники и в руководители, и Он так горячо молится за тебя. — Я опять сказала Шт., что надо напечатать отчет о деньгах, данных Союзам. Ты уж давно ему это говорил, — он ответил, что министры просматривают отчет — напомни ему об этом еще раз. Запиши себе это, чтоб не позабыть — или нет, лучше я для тебя запишу, чтоб ты об этом не позабыл, когда увидишься с ним в субботу.
Наш Друг очень одобряет мысль о посылке отрядов с священниками и монахами из разных монастырей, чтоб они состояли при перед. лазаретах и хоронили бы наших бедных покойников там, где у полковых священников не хватает времени, — я завтра переговорю об этом с Раевым.
Сейчас должна идти спать, уже больше 12 часов, я страшно устала. Я отдыхала от 6 до 7, затем была в церкви. — Спокойной ночи! Спи спокойно, мой родной, постоянно думаю о тебе — так пусто и тихо здесь. Уже 4 месяца, как мы не спали вместе, — даже больше. Благословляю тебя, милый. Дай, Боже, сил мне быть тебе помощницей и найти верные слова для передачи тебе всего и для того, чтоб убедить тебя в том, что желательно для нашего Друга и для Бога! Спокойной ночи!
8-го.
Мой день. — Спасибо, дорогой муженек мой, за драгоценное письмо. Такая радость получить от тебя словечко! Этот новый адмирал — не тот ли это, которого так хвалит Филлимор? Дай Бог ему успеха! Сейчас нужны энергичные люди, плохое здоровье бедного Канина в последнее время, несомненно, дурно отражалось на успешности его работы.
Только что принимала Бенкендорфа по поводу японцев. — Девочки поехали с Ириной кататься, а я беру прочих и Аню.
Теперь должна кончать. Благослови тебя Боже, жизнь и радость моя! — Осыпаю тебя поцелуями и остаюсь твоей старой
Женушкой.
Ц. ставка. 8 сентября 1916 г.
Мое любимое Солнышко,
Твое дорогое длинное письмо, с приложением нескольких прошений, доставило мне огромное удовольствие — сердечно тебе за него благодарен.
