отозвалась Тея, по-прежнему неуверенно. «Разве что считать неправильным то, что я вообще позволила себе оказаться мишенью для розыгрыша».
– Нет. И тем не менее ты ощущала стыд от того, что придется пройти перед взглядами посторонних людей, верно?
– Конечно.
– Но если бы в это время было темно, ты не чувствовала бы смущения, разве не так?
– Так.
Кажется, она начинала понимать.
– Вероятно, ты постаралась спрятаться, да? Но не потому, что в тебе было что-то плохое – совсем наоборот, это было следствие твоей природной скромности. Потому что ты была «хорошей», если принять их определение того, что хорошо. Так?
– Да…
– Значит, стыд не всегда свидетельствует о дурном поступке и желание спрятаться не всегда говорит о нравственном падении, не так ли?
– Верно.
– И так мы с тобой постепенно добираемся до правды: темнота – это свобода! И именно поэтому они ее ненавидят. Поэтому они ее боятся. Из-за того, что есть те, кто злоупотребляет свободой, они хотят, чтобы ее не было ни у кого. Из-за того, что свет – это сила, они желают контролировать сам свет! Но свободы незачем бояться, и свет нельзя сковать. Его всегда больше, чем мы видим, больше, чем мы можем себе представить, и когда мы слишком крепко за него держимся, он ослепляет нас и лишает зрения. Мы с тобой, Адрастея, – мы призваны служить в темноте. И смотри-ка: ты ведь больше не слепая, верно?
И в самом деле, ее глаза понемногу приспособились к темноте, даже без необходимости прибегать к специальным уловкам. Естественным образом. Ее глаза знали, что надо делать в темноте.
– Мы друзья света, но не его собственность. Мы не боимся его кнута. Мы уравновешенны: мы знаем, что являемся одновременно плотью и дыханием, телом и духом, животным и ангелом, и ни одна из этих сторон не более реальна, чем другая. Мы – жрецы света и тьмы, мы судьи сумерек. Ни день, ни ночь не властвуют над нами. А знаешь, что происходит, когда женщина отбрасывает свой страх?
Тея молча покачала головой. Где-то в глубине ее существа внезапно возникло страстное желание, настолько мощное, что оно парализовало ее язык. «Скажи, скажи мне!»
– Она достигает.
«Достигает? Достигает чего?» Тея не спросила вслух, но он все равно продолжил:
– Она достигает всего, чего только пожелает. Она может стать чем хочет, за исключением лишь одной вещи!
В темноте он поднял палец вверх, словно собирался за что-то ее пожурить. Тея снова промолчала. Следующий вопрос был очевиден, но ей больше не хотелось его задавать.
– Есть лишь одна вещь, которой она никогда не станет – никогда больше. Ты знаешь, о чем я говорю, верно ведь?
Непрошеное слово возникло на ее губах, явившись из места столь темного, что никакой свет никогда не касался его:
– Рабыней.
Глава 70
После разговора с Каррис, чувствуя себя законченным кретином, Кип направился в тренировочный зал Призмы в надежде застать там Тею. Он никогда не сказал бы ей об этом, но ему больше нравилось заниматься вместе с Теей, чем одному. У него повышалось настроение, даже когда она просто была рядом.
Но Теи в зале не было.
Он принялся работать над новой полосой препятствий, приготовленной на эту неделю, погрузившись в блаженную отрешенность, которой требовало разъятие задачи на составные части. Как без остановки перейти от раскачивания на веревках к прыжку через яму и затем к преодолению стены? Это была медитация воина. Разумеется, от всей этой безмятежности не осталось и следа после того, как удалось вычислить идеальную комбинацию. Он должен был раскачаться, хватаясь за веревки попеременно, сперва левой, потом правой, чтобы набрать разгон, а потом выпрыгнуть в горизонтальном положении. Таким образом можно будет преодолеть и яму, и стену за один прыжок. Дважды Кип пытался это проделать, после чего был вынужден признать, что у него не хватает силы взгромоздить свою тушу на необходимую высоту.
«Опять у тебя мозги работают лучше, чем тело!»
В конце концов он подошел к тяжелому мешку с опилками, как обычно пытаясь заставить его порваться. Его кулаки становились все жестче, на костяшках понемногу нарастал плотный слой кожи – хотя он до сих пор обертывал руки люксином, чтобы защитить запястья, – но этот один-единственный разошедшийся шов, казалось, за шесть месяцев не расширился и на волос.
Кип уже почти выбился из сил, с яростью молотя по мешку, когда за его спиной кто-то тихо кашлянул. Кип едва не обмочился. Возле бокового столика стоял командующий Железный Кулак и складывал на столешницу стопку книг.
«Книги? Здесь, в зале?»
Однако Кипа больше беспокоило непонятное выражение на лице командующего. Не говоря ни слова, тот подошел к нему и осмотрел шов.
– Это можно было бы зашить за пару минут, – заметил он.
Кип хотел ответить, но смутился и умолк.
– А-а, вот в чем дело, – понимающе продолжал Железный Кулак. – Ты решил привести в негодность чужое имущество?
– Никак нет, сэр! – поспешно воскликнул Кип. – То есть… Ну, наверное, вы правы, сэр… Я не думал об этом в таком ключе.
Он угрюмо повесил нос.
– И ты можешь привести мне какие-либо убедительные причины, по которым я должен разрешить тебе продолжать?
«Причин сколько угодно, а вот убедительных…»
– Вам когда-нибудь случалось это сделать, сэр?
– Ужасно много мусора. Лучше сразу зашить или поставить заплатку.
– То есть случалось!
Железный Кулак неопределенно хмыкнул.
– И как? Что вы почувствовали?
Уголок рта командующего дернулся в улыбке, впрочем, тут же подавленной.
– Я собираюсь починить этот мешок, Гайл.
– Так точно, сэр, – упавшим голосом отозвался Кип.
– Через шесть месяцев.
«Зачем ему ждать шесть ме… А-а!»
– Благодарю вас, сэр!
Снова хмыкнув, командующий подошел к столику.
– Сэр? Разве вы не хотите поговорить о… – Он понял, что не может выговорить имена Литоса и Каблука.
– Предатели и клятвопреступники стоят лишь тех усилий, которые требуются, чтобы их убить, и ни каплей больше.
Кип видел, что Железный Кулак принял предательство этих людей близко к сердцу – и как их командир, и как друг.
– Каррис вам рассказала о словах Литоса? – «О том, что он под конец передумал?»
– Это ничего не меняет.
Командующий взял со стола книгу, показывая этим, что не хочет продолжать разговор.
Кипу, однако, по какой-то причине эти последние слова Литоса, пусть даже и недоговоренные, принесли некоторое утешение. Он сказал «люксиат» – по крайней мере в этом Кип был уверен. Это означало, что покушение едва ли было заказом Андросса. То, что какой-то люксиат хотел его убить, было плохо; но
