единственный шанс стать счастливым. Я был молод, я верил в идеалы, и больше всего на свете я верил в тебя! А ты бросила меня, и я уже никогда не узнаю почему. Тебе было безразлично, что со мной станется! И теперь ты преспокойно сидишь здесь и рассуждаешь: оказывается, раз я добился успеха, мне легче было выкинуть тебя из головы! Да как ты не понимаешь, что весь этот успех не принес мне ни грана счастья, что в глубине души я всегда знал: главное для меня — это ты?!
Он шумно высморкался и налил себе еще выпить. Глаза у него были красные, руки тряслись от наплыва чувств.
Она поднялась с дивана и положила ему ладонь на плечо.
— Я понятия не имела, что ты так страдаешь, — тихо проговорила она. — Пожалуйста, не надо, не упрекай меня. Я думала, что поступаю так тебе же во благо. Боялась стать для тебя обузой.
Он не желал, чтобы его утешали. Покачал головой и с убитым видом произнес:
— Ты была светом моей жизни, смыслом моего существования! — Он опустил глаза и увидел обручальное кольцо у нее на пальце — и вдруг понял, что пылает от неукротимой ревности. — За кого же ты, интересно, вышла? — бесцеремонно поинтересовался он. — Этот Джон Пирс, чтоб ему пусто было… Даже не сумела сохранить верность единственному…
— Я познакомилась с ним через полтора года после того, как рассталась с тобой, — ответила она. — Мы с Джоном женаты уже двадцать семь лет. Только подумай — четверо взрослых детей! Живем тихо-мирно в глуши, в Девоншире. Ты же помнишь, я всегда любила деревню. Так что моя мечта сбылась. Кстати, у меня с собой есть фотокарточка моего младшего. Симпатичный, правда? Он сейчас в Бирме, прекрасно устроился…
Он удостоил фотографию лишь мимолетным взглядом и отвернулся. Какое ему дело до ее детей, до ее дома в Девоншире?
— А твой муж о нас знает?
Она убрала снимок в сумочку.
— Конечно! Я ничего от него не скрываю.
— И что он… Его это не задевает?
— С какой стати? Какое ему дело до событий тридцатилетней давности? Напротив, он всегда тобой интересуется. Мы вместе читаем заметки о твоих успехах. Представляю, как он обрадуется, когда я расскажу, что повидалась с тобой!
Такой поворот его не устраивал. Надо, чтобы у нее был огромный свирепый муж, который бы ее тиранил, который никогда ее не понимал. И чтобы она была одинокой, нелюбимой и по ночам с тоской глядела из окна, высматривая в небе заветную звезду… А тут на́ тебе — двадцать семь лет замужем, четверо взрослых детей! Нет, это никуда не годится. К тому же она, похоже, давно смирилась и вполне довольна жизнью. И его чувства для нее ничего не значат.
— А еще говорят — верность, верность… — угрюмо процедил он. — Всякие там клятвы да обеты — сплошная ерунда, одно притворство. Помнишь, как мы держали друг друга в объятиях и шептали — «всегда», «никогда»?.. Жалкое глупое вранье, вот что это было. Сегодня ты окончательно разбила мои иллюзии, и теперь я точно знаю — в жизни нет ничего стоящего!
Она пожала плечами и рассмеялась как ни в чем не бывало, натягивая перчатки на большие загорелые руки:
— Можно подумать, ты никогда не любил других женщин!
— Других?..
Он только махнул рукой. Что тут обсуждать? Перед его глазами проплыла бессмысленная череда всех тех «других», кому он говорил точно такие же слова. Это видение его покоробило — получалось как-то некрасиво. Вот бы люди жили словно птички на дереве: высоко-высоко на ветке сидит онемевший от горя, безутешный соловей, а внизу, на земле, лежит его бездыханная возлюбленная. Как это печально! Он ни с того ни с сего почувствовал себя очень несчастным. А она уже стояла, нахлобучив кошмарную шляпку и как попало намотав на шею шарф.
Он схватил ее за руку:
— Не уходи!
Она улыбнулась и невозмутимо двинулась к двери:
— Мне надо успеть на поезд с Паддингтонского вокзала. Джон и дети ждут. Я так рада, что повидалась с тобой. Сяду в вагон и всю дорогу буду перебирать в голове наш разговор. Такое событие в моей тихой, размеренной жизни! Благослови тебя Бог — и всего тебе самого доброго. Ты даже не представляешь, какой юной я себя с тобой почувствовала.
Он посмотрел на ее седую шевелюру, на бронзовое, обветренное лицо.
— Ты словно уносишь с собой частицу меня самого, — проговорил он. — Забираешь у меня что-то, чему нет названия, что-то бесконечно дорогое. Знать бы еще, что это…
Но на сей раз она в голос расхохоталась — не поверила его словам.
— Полно, сейчас ты просто актерствуешь, — заявила она.
— Нет, — возразил он, — нет, просто тебе не дано это понять.
Она пошла в конец коридора и скрылась за дверью, и вскоре он услышал, как за окном удаляются по переулку ее шаги. И посмотрел на себя в зеркало над камином. До чего же он устал!
— Монктон! — позвал он. — Монктон!
Он снял грим и умылся; из зеркала на него смотрело бледное худое лицо. Под глазами проступили морщинки. В волосах проглядывала седина.
В дверь постучали. Это была девушка — уже одетая, с беретом в руках.
— Что это за старуха от тебя вышла — с седыми волосами и огромным бюстом? — спросила она.
— Не знаю, — ответил он. — Честно говоря, до сих пор представления не имею.
— Бедненький мой! Продержала тебя целую вечность! Представляю, как она тебя измучила!
Он не ответил. Она поспешила за ним на улицу, в машину. Когда они подъехали к ее перекрестку на Пикадилли, девушка внимательно посмотрела на него, гадая, о чем он думает.
А он рассеянно напевал себе под нос, мыслями где-то далеко-далеко:
Почему ты со мной так жестока?
Почему ты…
Он внезапно оборвал песенку.
— Скажи-ка, — вдруг спросил он, — та женщина… Тебе не показалось, что она старая, совсем-совсем старая?
Перевод А. Бродоцкой
Adieu Sagesse
По общему мнению, Ричард Фергюсон был скучнейший тип. От таких поневоле хочется спрятаться в первый попавшийся магазин, лишь бы не столкнуться с ним на улице. Едва завидев его, прохожие говорили друг другу: «Давай-ка завернем на минутку к Смиту, а не то столкнемся с занудой Фергюсоном». Нет, конечно, ничего страшного не произошло бы. Все наперед знали, что Фергюсон лишь приподнимет шляпу и пройдет дальше. Даже не попытается вступить в разговор. Просто он был скучный, ужасно скучный! Жители
