На двух или трех автобусах и многих машинах все поехали на старое Троекуровское кладбище. Шел легкий снежок, очень украсивший это кладбище под старыми соснами, обжитое белками и птицами.
Очень узкой тропой – трудной, как жизнь Н. Я., тропой – пронесли на плечах дорогую ношу, и под высокой сосной опустили ее в землю. Могильщики заработали лопатами. Потом мы покрыли могилу цветами и зажгли свечи.
Люди медленно, нехотя уступая место другим, проходили.
Запорошенное снегом кладбище, сосны, цветы, свечи и лица, лица…
Январь 1981 г., Москва
Белла Ахмадулина
Сосредоточься на мгновенье[881]
Надежда Яковлевна умерла 29 декабря 80-го года. Я поехала сразу и взяла с собой иностранных корреспондентов. Она была одиноким человеком, и – маленькая квартирка. То есть, по присмотру милиции, по всему, это уже не касалось даже политического преследования, а просто, что одинокий человек умер и наследников нет. И это помогло, потому что никто не посмел квартиру опечатать.
Борис Мессерер велел мне взять с собой форматора, сделать слепок с лица и руки. А те, кто там при этом был, сказали: “Это против религии”. Я сказала: “Вы ошибаетесь. Иначе бы у нас не было маски Пушкина”.
И вот этот единственный экземпляр – гипсовый. Форматора мне пришлось всё время угощать напитком, потому что он говорил: “Я боюсь умерших”. Но вот единственный слепок лица и правой руки Надежды Яковлевны (я это ни от кого не скрывала) у нас только хранится. Ее прекрасное лицо и тонкая изумительная рука.
Когда хоронили Надежду Яковлевну, это было 2 января, и когда стали опускать гроб в землю, было совершенно ясное небо. И вдруг среди ясного неба раздался гром, но он был такой не зловещий какой-то, а словно всем, кто был там, условный знак какой-то был небесный: сосредоточься на это мгновенье.
Михаил Левин
ДНЕВНИКОВЫЕ ЗАПИСИ О ПОХОРОНАХ НАДЕЖДЫ ЯКОВЛЕВНЫ МАНДЕЛЬШТАМ[882]
29 декабря 1980 года…………………………….
В 6 вечера звонок Бобра[883]: папа просил передать, что умерла Надежда Яковлевна. Утром в 11 часов. Они с мамой сейчас там.
Оставил Ташке[884] записку и поехал. Полная кухня людей и дыму. В комнате на столе с иконкой на груди Н. Я. Свечи. Никита Шкловский читает псалтырь. Лицо Н. Я. спокойное, строгое. Дантовский профиль. Ни улыбки, ни всегдашнего нетерпения уже никогда не увидеть.
На кухне Варя Шк<ловская>, Коля Панченко, Женя Левитин, девки, как их называла Н. Я., Вера Лашкова, 2–3 мужика, потом Юра Фр<ейдин>. Гдаль уехал к Ел<ене> Мих<айловне> – просить место на участке, где похоронены ее родители и Евг<ений> Як<овлевич>.
Курю снаружи. Вера Л<ашкова> рассказывает, как Н. Я. с вечера мерещилась то кошка, то шум машины в комнате.
“Я устала так жить. Лежать, лежать, лежать…”. “Ты только не пугайся”.
Утром Вера сперва думала, что Н. Я. просто еще спит. Но потом поняла…
Звонит Гдаль. Ел<ена> Мих<айловна> отказывает – там только одно место для нее самой. Надо доставать разрешение на Ваганьковское или Переделкино. Приезжает Нат<алья> Ив<ановна> Ст<олярова>. Тут нужно ходатайство самого Михалкова или хлопоты Евт<ушенко>, Вознесенского… Но Евт<ушенко> в Лондоне, Возн<есенский> – в Париже. М<ожет> б<ыть>, Межиров?
А в комнате, теперь только при свечах (чтобы не было лишнего тепла – слава богу, батареи не греют), читают псалтырь.
Приезжает Ташка, пытается рисовать. Завтра Л. Мурина приведет делать маску.
Ищут отца Александра. Врач “скорой” подбивал милиционера всех разогнать и опечатать. А то, может, у старухи тысячи под подушкой.
В комнате пусто. Не те книги… учебник итальянского. Только на стенах картины и на книжной полке фотография нашего Пети[885], еще совсем маленького.
На кухне дым коромыслом. Юра Фр<ейдин> привез нотариальное завещание на 5 человек без подробностей. Надеется, что сыграет роль охранной грамоты против милиции. А у Жени Лев<итина> бумажка с распоряжениями, кому что. Кому-то картина Фалька, но “с нагрузкой” – работой Ел<ены> Мих<айловны>. Распоряжения о мебели почти шекспировские.
Уезжаем в 12-м часу в полной неясности. Отпевать хотят в Пушкине (у отца Ал<ександра> Меня), а где хоронить, непонятно – м<ожет> б<ыть>, на новом кладбище в Пушкине. Завтра утром приедет похоронный агент и профессионал из Литфонда (Лев Наумович) со своими предложениями – тогда будем решать. Все ругают Ел<ену> Мих<айловну>.
<30 декабря 1980 г.>
До 12 всё неясно. Отпевать в Пушкине нельзя: катафалки за город не ходят, а перевозить гроб можно только в катафалке. Наконец, решено, что отпевать будут в церкви у Речного вокзала 1-го, где же хоронить – еще не решено. Уезжаю в Абр<амцево>.
<1 января 1981 г.>
1-го в 6 утра собираюсь в Москву. Приезжает Мила[886]. Всё сдвигается на сутки: отпевание 2-го в 11 утра. Ночью вспоминались “предвестники”: 28-го купил № 12 “Вопр<осы> лит<ературы>” с мандельштамовскими публикациями (для Н. Я.!), а 29-го утром в “Правде” статья Евг<ения> Сидорова о Дне поэзии с похвалами Н. Панченко (опять для Н. Я.!). И заехал бы из ФИАНа к ней (днем 29-го!), если бы не забыл дома Воплей.
Последний раз видел ее 17-го (после обид Г. Г.[887]) – разговор о профессорских самолюбиях, о верности и о том, что красота поэзии всё же выше красоты математики (ссылка на Гельфанда[888]). Так и не допустила она Гельфанда… Ругала “девок” за глупость и жадность. Вдруг вспомнила про Баратынского (читал ей прошлый раз), спросила подробности его юношеской “шалости”[889]. Как всегда, хвалит пастернаковских детей и спрашивает про Ташку. Обещаю привести Петьку, как только выздоровеет.
2 января
К 10:50 добрался. Церковь набита, но войти еще можно. Рядом прижаты Липкины и Белла Ах<мадулина>. Отпевает местный священник, сослужит отец Александр. Раз 15 повторяется: новопреставл<енная> раба Божия Надежда, новопрест<авленная> раба Божия Анна и еще рабы Божии Михаил, Владимир и Евдокия. Стоят два гроба: Надежды и Анны. Священник служит скороговоркой и абы как, но хор великолепен. Зачем столько раз повторяют имена отпеваемых?
После отпевания ждем около часу в притворе, пока все попрощаются. Миша Поливанов[890] курит у паперти, а я выхожу за ограду. Впрочем, сторож перестает делать замечания: уж больно много нарушителей.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
