годы в мыслях Леффингвелла и присутствовала желчь, то, скорее всего, это было вызвано слишком частыми политическими разочарованиями. Известный на Уолл-стрит как либерал Морган, он был не столько мечтателем, сколько жестким, практичным человеком. И ему нравилась резкая и острая дискуссия. Он считал, что Лига Наций была печальной ошибкой, прикрытием для отъема территорий у Германии и Австрии. Однажды он сказал Ламонту: "Истина заключается в том, что это хищнический мир, в котором некоторые, если не все нации, рано или поздно прибегают к силе, чтобы взять то, что они хотят". В начале 1950-х гг. он считал, что Советский Союз стремится к мировому господству, и приводил в качестве примера Берлин, Балканы, Иран, Югославию и Корею. Он не считался с разоружением и без обиняков говорил о том, что Соединенные Штаты являются мировым полицейским. Он видел слишком много диктаторов.
Выражая сожаление по поводу маккартизма, Леффингвелл стремился искоренить подрывные элементы и утверждал, что школы и органы власти должны иметь право увольнять таких людей. Позже Трумэн назначил его членом комиссии по внутренней безопасности, возглавляемой адмиралом Честером Нимицем, и он считал, что гражданские свободы должны уступать приоритет национальной безопасности: "Я думаю, что права работников и гражданские права в целом должны быть подчинены правам нации на защиту от России, которая является врагом всех гражданских прав и всех свобод".
В начале войны в Корее, летом 1950 г., Джордж Уитни обратился к Трумэну с письмом, в котором обещал поддержку банка. Хотя за несколько лет до этого между ними произошла неприязненная перепалка во время слушаний по железнодорожному делу Уилера, теперь Трумэн осознал необходимость национального согласия. Президент довольно бесстыдно ответил Уитни, что его письмо "навеяло приятные воспоминания о нашей встрече много лет назад".
Несмотря на поддержку корейской войны, осенью 1950 г., когда южнокорейские войска достигли китайской границы, а генерал Дуглас Макартур, казалось, жаждал столкновения с китайскими коммунистами, Морган встревожился. В этом проявилось старое предубеждение Моргана против Китая, а также опасение, что США будут спасать Азию за счет Западной Европы. Леффингвелл предупредил Трумэна, что страна не должна вступать в войну "с этими несчастными 400 миллионами китайцев. Они стали жертвами своих собственных военных владык, своего собственного неправильного управления, своих японских завоевателей, а теперь и своих коммунистических завоевателей. У нас нет задачи убивать китайцев, а ввязываться в войну с ними - значит оставить нас беззащитными у себя дома и в Европе". Трумэн согласился. В апреле 1951 г. он освободил Макартура от должности после того, как тот призвал США сделать упор на Азию, а не на Европу, и перенести войну на материковую часть Китая.
Дом Моргана разделял либерализм Трумэна времен "холодной войны", но расходился с ним в вопросах экономики, где президент вернулся к своему прежнему циничному отношению к Уолл-стрит. Это стало ясно, когда Леффингвелл встретился с Трумэном в Белом доме в начале 1951 г., чтобы выступить за рыночные процентные ставки. С начала Второй мировой войны Федеральная резервная система установила долгосрочные ставки на уровне 2,5%, и эта политика была продлена после войны с благословения Трумэна. В начале 1920-х годов Трумэн был ошеломлен, когда его государственные облигации упали в цене после того, как Бен Стронг повысил процентные ставки. Он расценил это не как невезение, а как зловещее предательство владельца облигаций, и это вызвало у него желание зафиксировать процентные ставки. Теперь ФРС тратила миллиарды долларов на поддержание высоких цен и низкой доходности казначейских облигаций. Вместе с Алленом Спроулом из ФРС Нью-Йорка Леффингвелл считал это пустой тратой денег и хотел вернуться к свободному рынку процентных ставок.
Министр финансов Джон Снайдер разглядел в Спроуле и на Уолл-стрит заговорщиков, стремящихся вернуть старые добрые времена, когда ФРС Нью-Йорка и Morgans диктовали денежно-кредитную политику. Трумэн стремился подавить инфляцию во время войны в Корее и был раздражен тем, что банкиры, по его мнению, проявляли откровенный эгоизм. Он отчитал Леффингвелла, напомнив ему о прежних "диатрибах Нового курса":
Я ценю ваш интерес к этому вопросу, но мне кажется, что чрезвычайная ситуация - очень неудачное время для того, чтобы банкиры пытались нарушить финансовый порядок в стране. Стабильность и уверенность нации полностью зависят от суммы долга в двести пятьдесят семь миллиардов долларов, который сейчас не погашен. . . . Со своей стороны я не могу понять, зачем банкирам понадобилось нарушать кредит нации в разгар ужасной чрезвычайной ситуации. Похоже, что именно это они и хотят сделать, и если я смогу этому помешать, то они не станут этого делать".
В сердечном отношении Трумэна к дому Морганов было что-то натянутое, и в какие-то моменты его настоящие, но обычно тщательно оберегаемые чувства вспыхивали вновь.
Когда Джордж Уитни стал председателем совета директоров Morgan в 1950 г., а Рассел Леффингвелл в течение десятилетия оставался в роли мудреца, рассылая документы с изложением позиции, банк J. P. Morgan and Company был банком-теплицей, по размерам превосходящим десять других только нью-йоркских банков. Он компактно размещался на 23-й Уолл, а Уитни сидел за столом с рулоном в конце застекленной комнаты вдоль Брод-стрит, его белые волосы были хорошо зачесаны, его элегантность была непоколебима, а пошив одежды безупречен. По воспоминаниям рекламщика Славы Брюггера, он был "патрицианским, сдержанным, немногословным в речи и прямолинейным в комментариях, его лицо было спокойным, но могло искривиться озорной ухмылкой". Элегантность порой подкупала его рокочущим голосом и грубоватыми манерами.
Уитни всегда преследовал скандал с растратой его брата и поклялся вернуть все до последнего пенни, несмотря на то, что это заметно уменьшило его собственное состояние и состояние его наследников. "Это было эмоционально изнурительно для него", - говорит его внук Джордж Уитни Роу. "Репутационная катастрофа была еще тяжелее, чем денежная. Это стоило ему огромных денег в конце его карьеры, но он отработал каждый пенни". Он был вынужден отказаться от легких, доналоговых денег 1920-х годов. Беспокоясь о своих внуках, он попросил Джона М. Мейера-младшего, ставшего впоследствии председателем совета директоров, позаботиться об их интересах. В соответствии с традициями Моргана о кумовстве, несколько наследников Уитни стали работать в банке. Уитни старались не относиться к Ричарду как к изгою, но эта тема была настолько щекотливой и взрывоопасной, что члены семьи часто ссорились из-за нее. Ричард, лишенный возможности работать в финансовой сфере, выполнял случайные подработки - одно время он занимался импортом флоридских апельсинов, - но в основном его содержала жена-наследница Гертруда.
Возможно, под влиянием преступлений своего брата Джордж Уитни сделал фетиш честности. В 1955 г. J. P. Morgan and
