И глаза Корнилова – темно блеснули. (Что он так и знал?) Ничего в словах не выразил, а – в крепком пожатии. Что постарается.
И – разнесла их карусель.
А пожалуй и неплохо, что его назначили.
Не знаешь, откуда теперь ждать дурных вестей. Докладывали Алексееву, что и в самом Могилёве там и сям сегодня вспыхивают какие-то митинги – то есть сходки, о свободе и равноправии, и что солдаты ставочных частей самовольно ходят туда. Надо ли им запретить? Правильно ли – всем запретить?…
И такое донесли: что среди нижних чинов Ставки – большое недовольство Воейковым и Фредериксом как немцем. И что солдаты, якобы, требуют удалить их из Могилёва, а то возможна вспышка.
Новое огорчение. Пребывание Государя в Ставке со всем своим избыточным штатом действительно становитесь обременительным, и действительно могло дразнить солдатское внимание. В самом-то Могилёве, как нигде, особенно надо предотвратить лишние поводы для волнений. Да, пожалуй, всем будет спокойней, если Воейков и Фредерикс из Могилёва быстро уедут.
А тут – новый толчок: доложили по телефону с вокзала, что и у них появилась такая команда-банда, с оружием и претензиями, якобы от московского совета депутатов, – но охрана вокзала не растерялась, троих арестовала, остальные упрыгнули на проходящий поезд.
У нас, в Могилёве?… Ну, руки опускаются: если уже до Могилёва дорвались, это перестаёт быть призраком, – и что же поделать? Так и в саму Ставку ворвутся?
Так несомненно! – он вызвал Воейкова и убедил его: в такое революционное время солдатам нужны жертвы, и лучше эту жертву принести добровольно, чем быть растерзанным.
Затем сходил к Государю и получил согласие распорядиться, чтоб эти двое немедленно покинули Ставку.
Бессилие, как в болезни, – от банды в Режице, от банды в Могилёве, от полного молчания правительства. Отрёкся царь, но он-то, начальник штаба Верховного, не отрекался! – а вот люди и события перестали ему подчиняться, – непривычное состояние для военного человека! Ничего нет в мире надёжней и сильней армейского подчинения – но пока армия подчиняется! А если перестаёт – то в кого же превращаются армейские командиры?
Но к облегчению – вызывал его к аппарату Гучков.
Вызвал, только что получив тревожную телеграмму о беспорядках в Режице. А между тем волноваться нет оснований: в Петрограде довольно быстро идёт вперёд общее успокоение умов. Гучков рассчитывает, что это влияние через некоторое время скажется и на фронте.
Представить себе их Петроград – никак не возможно! День ото дня – успокоение, всё налаживается, всё входит в русло! И день же ото дня всё сильней расхлёстывается растлевающее влияние!
… Но в Полоцке захвачено 17 человек, проехавших от Петрограда, обезоруживали жандармов… Но сейчас на могилёвском вокзале… Но вчера в Смоленске гастролёры из Петрограда и Москвы арестовали командующего войсками Округа и начальника штаба… Из них разошлись по деревням и представляют опасность для тылового пространства фронта, где войсковых частей нет… Пусть это – отголоски того, что в Петрограде уже пережито, но у нас не остаётся иных возможностей, как… И вот – поехал Корнилов, надо установить порядок в частях петроградского гарнизона, установить, сколько у них самовольно отлучилось…
Но Гучков – торопится в совет министров и должен кончить беседу. Но убедительно просит Ставку, убедительно: не принимать суровых мер против участников этих беспорядков – только подольётся масла в огонь и помешает успокоению в Петрограде!
Вот как. А Алексеев-то думал в простоте: хватать эти шайки и расстреливать…
420
Как мы устроены несовершенно! Всю жизнь можно готовиться к какому-то ожидаемому моменту, а когда он наступит – непростительно недомыслить и проиграть. Как будет брать царское отречение – уж к этому ли Гучков не примерялся сколько раз! А вот на поездке во Псков, которая должна была стать торжеством его жизни, – как подорвался весь нутром, как заболел, и потерял веру в свои силы. Произвелось непоправимое – и его собственными руками монархиста: вместо того чтобы выровнить и усилить ход державного корабля, он толкнул завалить его набок, до зачерпа.
И трезво видел Гучков, не отшибло ему: это правительство, в которое он принят, ни откуда не вытекает, кроме двух десятков горячих думских речей. И вчера он подавал в отставку не формально, что мнение его осталось в меньшинстве, а потому что всё это правительство и состояние в нём сразу увиделось ему безнадёжным. Убедил его остаться Милюков. Уверял, что будет самая широкая поддержка интеллигентского класса и союзных стран. Только Милюков будет иметь дело с дипломатами, с их радужными надеждами на взлёт русского патриотизма и воинственности. А Гучков – со взбунтованными солдатами, пошатнувшимися офицерами – и невыводимым из города гарнизоном, как навязанным жерновом.
Пока он мотался за отречением – он здесь, в Петрограде, пропустил «приказ №1» Совета депутатов и всё его развитие. Появился «приказ», оказывается, ещё раньше, чем Гучков сел в поезд, но его не читал, не знал, не то чтоб остановить. Только вчера к вечеру, уже после Миллионной, прочёл его тяжёлой головой – и ещё не дооценил опасности, отнёс к неизбежным побочным эксцессам революции, которые забудутся всеми завтра, – лишь бы удалось не допустить вражды солдат к офицерам.
Только сегодня утром, когда «приказу» уже было полных двое суток и он в миллионах экземпляров разнёсся далеко и за Петроград, – Гучков полными глазами прочёл его, ужаснулся – и понял, что вот с этого он должен начинать своё министерское управление. С первого шага он был обвешен Советом рабочих депутатов и его «приказом» как впившимися собаками.
И с того, как показала вчерашняя телеграмма Алексеева, что фронтовой полосой лезет распоряжаться всякий, кому не лень. И штатский Грузинов, самозванно захватавший командование Московским округом, назначал коменданта в Калугу, подчинённую Эверту. И тому же Эверту посылал министр юстиции приказание освободить всех политических. (Этот поскакунчик наворошит!)
И с того, что арестован возбуждённой толпой командующий Казанским военным округом (десять губерний) – и казанские бюргеры требовали теперь его смещения.
И с того, долг чести, что Ольга Борисовна Столыпина просила защиты: замучили обысками и оскорблениями. И послал к её квартире охрану на несколько дней.
И вот – приехал Гучков на Мойку, в «довмин», принимать наследство сбежавшего Беляева. (Верные служащие обступили его с доносом, что Беляев в последний день сжигал важные бумаги. Кто-то услужливо подавал сохранённые черновики. Гучков распорядился разобраться.)
Здесь, в довмине, стоял аппарат прямой связи со Ставкой. При нём ждала свежая телеграмма Алексеева о том, что в разных местах Северного фронта появились и бесчинствуют революционные банды. Говорили и по аппарату. Но ни по какому аппарату не мог Гучков Алексееву объяснить всю сложность происходящего в Петрограде, и в военном министерстве, и в груди самого Гучкова. Да укрепить надо было самочувствие честного генерала, а не подрывать его. Отвечал ему бодро. И – вот положение! – просил генерала: не принимать против этих банд суровых мер, они только подольют масла в огонь. В Петрограде тогда, в Петрограде такое начнётся… А сейчас, как будто, в центре наступает – успокоение. Важно успокоить центр.
Он оборвал, говоря, что спешит в совет министров. И правда, заседание уже шло, надо бы идти, – а так ли надо? Представил он круг своих коллег: кто из них был мужчина? Или кто из них мог понять всю тяжесть обстановки?
Не поехал.
И погода была мрачная – петербургская, тёмные тяжёлые облака, медленные хлопья снега.
Ещё была очередная восторженная телеграмма от Николая Николаевича с Кавказа. Тоже вздорный старик, этого назначения опасался Гучков.
Тут – позвонил Бубликов, не потерявший своей взрывной инициативы. Названивал такую тревогу: как бы отпущенный в Ставку царь не организовал там военного сопротивления. Отмахнулся Гучков, что Николай – совершенно безвреден.
Вот уж, боялись телёнка.
Велел не соединять себя больше ни с кем.
Время упускалось. Надо было принимать министерство, решать и действовать.
Но прежде того уже везде был «приказ №1» – раньше, чем военный министр начал свой счёт с первого. А собственный его «№1» – получался скучнейший, до зевотной судороги. Что он – вступил в управление министерством; что всем чинам оставаться при исполнении своих должностей; что сохраняется весь существующий распорядок делопроизводства и направления бумаг; и как обходиться теперь без высочайшего утверждения…
Обратиться же к армии своим полным голосом – он не сумел: ещё 1 марта к вечеру составленное им воззвание к армии (вовремя составленное, в обгонку «приказа №1», как чувствовал!) о войне до победы, – как было тогда задержано Советом рабочих депутатов, так с тех пор и не напечатано за всю его поездку, и неизвестно даже, где находится текст.
