Доктор привстал с кресла и растерянно вымолвил:
– То есть вы хотите сказать, что черная Смерть…
– Именно! У вашего пьяницы привратника на этот раз никаких галлюцинаций не было. Пробравшись в больницу под видом монахини, Эмили встретилась с Фартушиным, который, очевидно, пожаловался ей, что у него отобрали письменные принадлежности. В этой ситуации передавать ему еще один лист веленевой бумаги было в высшей степени глупо. А тут под ногами как раз валялись куски угля, который недавно носили в хранилище. Вот она и решила воспользоваться внезапно пришедшей в голову идеей: нарисовать на стене червового туза, а потом измазать углем сумасшедшему зятю ладони. Проделав это, злодейка вдруг обнаружила, что дверь внутреннего дворика заперта. Она бросилась в соседнее помещение, которое оказалось прозекторской, где лежал покойник. А снаружи уже слышались беспокойные голоса надзирателей, осматривающих территорию. Нашей героине не оставалось ничего другого, как влезть в тот же самый гроб и прикрыться саваном. И потекли минуты мучительного ожидания: кто-то ходил вокруг, осматривал пустые домовины, но в гроб с новопреставленным заглянуть так и не догадался. А еще через некоторое время появился привратник. Тяжелый гроб погрузили на телегу и повезли на кладбище. Дальше произошло то, что так живописно изобразил в «Кавказском крае» Гирша Эйдельман.
– Но тогда получается, что миссис Браун должна была войти в отель в монашеском облачении? – недоверчиво вымолвила Вероника Альбертовна.
Клим Пантелеевич улыбнулся.
– Хороший вопрос. Только госпожа Браун и это предусмотрела. – Он взглянул на Нижегородцева: – Помните, после сеанса магнетизера я решил в одиночестве прогуляться от Хлудовской больницы до отеля? А ведь я это сделал неспроста. Я понимал, что преступнице был необходим тайник, в который она могла бы каждый раз прятать одежду, меняя монашеское платье на повседневное. И я принялся его искать. И представьте себе – нашел. Вы, должно быть, Николай Петрович, обратили внимание на стог, который находится сразу за мостом? – Доктор кивнул. – Вот и я заметил, что совсем недавно в него что-то закапывали – об этом говорил ярко-желтый пучок соломы, которая, как вы знаете, имеет более светлый цвет внутри стога, нежели снаружи. А это значит, что если бы Куприян Савельевич, заметивший на стене прогулочного дворика туза, известил бы меня об этом незамедлительно, то я смог бы схватить злодейку как раз у тайника. И, возможно, тогда мы бы избежали последних злоключений.
– Откровенно говоря, Клим Пантелеевич, я не совсем понимаю, для чего вообще надо было устраивать маскарад с переодеванием, если и без этих свистоплясок можно было спокойно расправиться с намеченными жертвами, – недоуменно вымолвил Триклятов.
– Не скажите! С помощью этих, как вы изволили выразиться, «свистоплясок», преступнице удалось надолго переключить внимание полиции на так называемый «негодный объект» – на Фартушина. Да и газетчики немало способствовали данному обстоятельству.
Муж Эмили, молчавший все это время, заметно побледнел и осунулся. Коверкая русские слова, он изрек:
– Йа-а говорйу руски плохо. Йа понйал – Эмили криминал? Да?
– Yes, she has committed five murders,[93] – подтвердил адвокат.
– Oh, my god! Why darling? And when was it really happened? May be that night… that night when I was drunk as a lord? But how?[94] – вымолвил он и застенчиво смигнул непрошенные слезы.
Его супруга ничего не ответила, лишь невесомые шары тополиного пуха неслышно скользили по паркету. Она достала из сумочки небольшой бархатный футляр с зеркальцем на крышке, открыла его… и в этот момент сидевший рядом Круше молниеносно схватил даму за локоть.
– Без фокусов, миссис Браун!
– Отпустите меня!
– Позволите? – Ардашев извлек из углубления футляра миниатюрное оружие. – Да, я был прав, это австрийский шестизарядный револьвер. Такие презентуют дамам для самообороны. Это еще одна улика, изобличающая нашу американскую гостью в двух предумышленных убийствах. Позволю себе заметить, что до тех пор, пока она выбирала разные способы совершения злодеяний, это в известной степени затрудняло расследование и обеспечивало ей неуловимость, но использование дважды одного и того же орудия преступления привело к появлению новых доказательств ее виновности. – Присяжный поверенный встретился взглядом с Эмили. – Простите, мадам, при иных обстоятельствах я бы не осмелился обратиться к вам с такой просьбой, но сейчас у меня просто нет иного выхода – сделайте одолжение, предъявите содержимое вашего ридикюля. – Миссис Браун не шелохнулась. – Что ж, тогда это сделает полиция. Будьте добры, капитан.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})
Круше беззастенчиво вытряхнул на скатерть массу разнообразных, сугубо женских предметов: несколько заколок, булавки, флакон духов и крохотный кошелек; из бокового отделения сыщик вынул свернутый вчетверо листок. Развернув его, он внимательно прочитал текст и передал его Ардашеву.
Глаза адвоката побежали по выцветшим от времени чернильным строчкам:
«Гр. Шахновскому. Милый граф! Спасибо за ту прекрасную ночь, которую Вы мне подарили. Мой сумасбродный муж проиграл в карты не только мою честь, но и свою собственную. После того, что случилось, я должна рвать на себе волосы, рыдать от стыда и не отходить от образов, вымаливая у Господа прощения, а я вместо этого плачу от счастья и благодарю Спасителя, который свел нас вместе. Жаль, что это случилось при таких скверных обстоятельствах, но теперь мы уже не в силах что-либо изменить. Только сегодня утром я поняла, что, поддавшись на уговоры Афанасия, я потеряла право на жизнь. Этот человек никогда не простит мне то, на что сам же и толкнул меня. А как я смогу объяснить это моим детям? Ведь рано или поздно настанет день, когда мне придется отвечать на их вопросы. Чтобы избежать этого стыда, я и решила распрощаться с жизнью – другого выхода нет.
Самоубийц не отпевают. Их, как безродных грешников, хоронят за кладбищенской оградой. Но если иногда, в сумрачный дождливый день, Вам вдруг станет грустно, Вы, пожалуйста, вспомните обо мне и просто посмотрите на небо, а я, в знак благодарности, сброшу Вам сверху несколько капелек нашего прошлого и такого скоротечного счастья. Прощайте, я ухожу. В моей смерти никого не вините.
Елена Фартушина. 16/VII 1901 г.».
– Да, – тяжело вздохнул Ардашев, – трагичная история. Это письмо связывает воедино слабохарактерного нотариуса, сошедшего позже с ума, его погибшую жену, Синего кирасира, воровского главаря Матушкина и подвернувшихся под горячую руку американской мстительницы трех варшавских жуликов. Однако мы не можем пройти мимо того факта, что именно в сумочке госпожи Браун находилось это послание, адресованное графу Шахновскому (он же князь Вернигорин и шулер по прозвищу Синий кирасир). – Адвокат вновь обратился к Эмили: – Каким образом оно попало к вам? Не хотите отвечать – не надо. Я это сделаю за вас: данная предсмертная записка находилась в том самом пиджаке, который позднее вы, мадам, бросили недалеко от трупа. Это еще одно, пусть и косвенное, свидетельство вашей причастности к убийству Вернигорина.
– И все-таки я никак не могу уразуметь всего этого пасьянса, – честно признался товарищ прокурора. – Что означает этот расклад из пяти одномастных карт: десятки, валета, короля, дамы и туза?
– А это, господа, самая главная ошибка Эмили Браун. Женщина, склонная к эффектам, выкладывала перед нами некий знак удачи – так называемый «роял-флаш» (от английского «royal flush» – «королевская масть»). Это редкая выигрышная комбинация покера – карточной игры весьма популярной в Америке, но совершенно неизвестной ни в Европе, ни в России. – Присяжный поверенный развел руками: – Вот, пожалуй, и все. Позвольте вас покинуть.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})
Ардашевы вышли на улицу. Где-то в парке играл духовой оркестр. В кафе свободных столиков не оказалось. Напротив магазина с вывеской «Колониальные товары» пестрели афиши, приглашавшие на концерт знаменитого баритона Тартакова; в кинематографе «Бон-Репо» демонстрировалась фильма с Максом Линдером. Курортный сезон на водах был в самом разгаре.
