Горан Горгонсон очистил рваную рану на обрубке и приступил к восстановлению. Потолочные вентиляторы гнали холодный воздух в помещение апотекариона.
— Тебе больно? — поинтересовался Горан.
— Совсем нет, — сказал Медузон.
Апотекарий показал ему новый бионический протез, который собирался пересадить.
— Усовершенствованная модель. Сильнее, более функциональная. Надеюсь, на этот раз ты дашь ей прижиться.
— Ничего не обещаю, — ответил Шадрак.
Собираясь иссечь осколки костей, Горгонсон включил хирургический лазер. Он уже смешал состав, при помощи которого придаст обломанным краям необходимую форму и подготовит их для присоединения импланта.
— Как тебя звали? — спросил Горан во время работы.
— Что?
— Какая фамилия была у тебя при рождении, земной брат? Тогда, раньше. Прежде, чем ты стал Медузоном, прежде, чем из нас с тобой сделали Терранских Буреносцев.
— Смит, — произнес Шадрак.
— Смит?
— Если я правильно помню, Горан, ты из Солус Стеллакс. В Старой Альбии, где я вырос, Смит — более чем распространенная фамилия.
— Но ты понимаешь её смысл? «Тот, кто обрабатывает железо»? «Умелец в кузне»?
— Похоже, скоро я превращусь в один большой символ.
— Сегодня ты отковал нечто могучее, Шадрак.
— Завтра я выкую кое-что получше, брат-апотекарий, — ответил Медузон, — как и послезавтра, и что-то ещё лучшее — на следующий день. Дай мне новую руку, Горгонсон. Сделай меня целым, и дай мне такую руку, чтобы однажды я смог сдавить глотку Гору Луперкалю и не отпускать, пока не угаснет весь его поганый свет.
Закончив восстановление, Горан оставил Шадрака одного. Рука Медузона была притянута бинтами к груди.
Новый военачальник поднялся с хирургической каталки и подошел к одному из иллюминаторов с толстыми линзами.
Он посмотрел наружу и увидел только бесконечную черноту.
Шадрак знал, что где-то там, в её всеобъемлющих объятиях, потерянные и разбросанные во тьме, ждут живые души. Воины, с которыми он будет пытаться воссоединиться до тех пор, пока смерть не заберет его.
И там же, намного более черные, чем бездна, ждут предательские души тех, кого он постарается уничтожить.
Ник Кайм
Бессмертный долг
Я согрешил, и посему я должен искупить.
Я жив, когда я мёртвым должен быть, и посему я должен стать Бессмертным.
— Клятва Бессмертных
Стоя на коленях, я смотрю на палубу корабля. В ответ мне глядят искаженные лица моих братьев, застывшие в своих последних, мучительных мгновениях.
Меня зовут Арем Галлик и я — Бессмертный, но в этот день я должен был умереть.
Это было мое право. Моя судьба, по которой я шел один задолго до полей нашего величайшего позора. Задолго до Исствана.
Холод колет кожу на загривке моей шеи, между чёрным адамантиевым горжетом и убористо стриженным скальпом угольно-чёрных волос. Поначалу я думал, что дело в атмосферной рециркуляции звездолёта, добавлявшей воздуху морозности, пока не понял, что это было лезвие топора, готовое к вынесению приговора. К счастью, кромка его осталась отключенной, иначе я, несомненно, был бы уже мёртв. Но зачем, в таком случае, наделять его актиничной остротой, когда простой замах и удар справятся с этой работой так же хорошо?
Логика. Эффективность. Сдержанность.
Скованные вместе, эти слова составляли наше кредо. Узы железа, в которые я всегда верил. Где был этот сплав в нашем отце, когда тот нуждался в нем больше всего? И опять, как это часто бывало в те дни траура и скорби, мои мысли обратились к меланхолии.
— Арем, — произнес из окружающих меня теней острый, как обнаженное лезвие у моей плоти, голос. — Расскажи нам.
Он использовал мое личное имя, данное мне вождем клана Гаарсак, и это раздражало мои уши. У него не было права использовать это имя.
— Я — легионер Галлик, из капитула прими, — ответил я с минимальным уважением. В то время всё это виделось мне бесполезной театральщиной.
— Что же, Галлик, — во второй раз произнес голос. В его тембре обнаружилось раздражение. — У нас есть вопросы. И ты на них ответишь.
Лезвие топора опустилось по нарастающей, разрезав мою кожу и выпустив каплю крови. Я видел туман от своего дыхания в холодном, стоячем воздухе; чувствовал гудение импульсных двигателей «Упрямого», резонирующих с нижних палуб; слышал ежеминутную регулировку позы своего дознавателя в низком, хищном рычании его брони.
Я был спокоен, готов к окончанию своего долга. Своего бессмертного долга. Я слегка склонил голову в вежливой просьбе.
Мой дознаватель счел это знаком продолжать, коим оно и было. В каком-то смысле.
— Расскажи нам о «Ретиарии»[17].
Имя этого судна разожгло огонь в моих венах, изгнав холод ангарной палубы, когда моему разуму напомнили о жарких залах, багровых и чёрных. Пот, кровь, смерть… всё это сшиблось в миг обжигающего воспоминания. Оно нисколько не согрело замерзшую плоть глядящих на меня боевых братьев, чьи широко раскрытые, мёртвые глаза неподвижно застыли в их отрубленных головах.
На мгновение я задумался, был ли выбранный способ казни символическим, насмешливым или просто отвратительно небрежным.
— Расскажи нам, что ты помнишь.
Я вспомнил огонь в верхних слоях атмосферы Исствана, и царящий в небесах ад. Но всё это было аморфным, всего-навсего впечатлением. Эмоциональным откликом.
Я оценил вероятность кары в случае, если признаюсь в этом. Предполагалось, что эмоции являются анафемой для Железного Десятого. Иногда мне казалось, что это относится и к самой жизни. Вместо этого меня ударило первое воспоминание. Оно было похоже на бронированный кулак, но звенело громом вступительного бортового залпа боевой баржи…
— Кровь Медузы!
Мордан редко предавался столь явным проявлениям эмоций, но наш путь к «Ретиарию» оказался неожиданно опасным.
Мои братья, запряженные в двойные челны штурмового тарана, разделяли его чувства, хоть и негласно.
Катус обоими кулаками сжал свой прорывной щит и прижал его к груди, как тотем. Бионический глаз в его правой глазнице вспыхнул из-за вызванной нервозностью автокалибровки.
Сомбрак стиснул зубы. Он был моим братом по щиту и делал так перед каждой битвой. Звук получался громким и диссонирующим, потому что его челюсть была кибернетической. Большинство из нас были заделаны на скорую руку, наши разбитые тела перестроили так, чтобы мы смогли в последний раз отправиться на войну.
Это был мой восьмой «последний раз». Судьба может быть настолько жестокой.
Азот был последним братом, которого я хорошо знал, хотя всего в трюме находилось десять душ, закованных в медузийский чёрный. Скорость истощения наших рядов была прискорбной, и вскоре я уже не видел необходимости запоминать имена.
Из всех моих братьев, известных и неизвестных мне, Азот был наиболее склонен к риторике. Когда нас сделали Бессмертными, наш отец лишил нас званий и титулов. Наше новое, перекованное призвание было символом позора для всех в нашем Легионе, и мы потеряли свои старые личности.
Думаю, что Азот был «фратером феррум» — Железным Отцом — до того, как впал в немилость. Там, где ему сняли серворуку, в его броне по-прежнему находились отверстия. Кем бы он ни был прежде, теперь он стал нашим сержантом.
Он воззвал к нам, ревя вопреки суматохе внутри трюма:
— Смертники! Наши строй ни разу не был сломлен. Будьте стойки. — Я услышал сервоскрежет его перчатки, когда он сжал рукоять своего громового молота. — Будьте решительны. Наше бесчестье требует от нас этого. Смерть ждет. Мы не страшимся её! Ибо что такое смерть…?
— Для тех, кто уже мёртв! — проревел я в унисон со своими братьями.
Старый Азот умел обращаться со словами. Думаю, его мне будет не хватать больше всего.
Зазвучали предупреждающие клаксоны, совпав по времени с приливом багрового света, затопившего потолок над нами. Мы были близки, но не было никаких гарантий, что мы достигнем «Ретиария» невредимыми.
В пустоту выпустили более тридцати штурмовых таранов, все они управлялись медузийскими Бессмертными. Я сомневался, что даже половина из них сделает это беспрепятственно.
«Цест» — прочное судно, специально приспособленное для этой задачи. Он был очень быстрым, но суммарный орудийный огонь, извергавшийся между двумя большими судами сквозь бездну космоса, оказался слишком интенсивным.
Большие массивы пустоты разделяли «Горгонеску» и «Ретиария», окутанных беззвучными взрывами, похожими на иссеченные туманности, и огромными облаками быстро рассеивающейся шрапнели. Для нас, на борту нашего крошечного штурмового тарана, это было долгое и опасное путешествие. Но для этих двух великих гигантов такое расстояние считалось близким.
