него плодом времени, случайности и собственной предприимчивости. Но щедрость христианских императоров сверх того наделила его некоторыми прерогативами, охранявшими и возвышавшими его священный характер. 1. При деспотической форме правления одни епископы получили и сохранили неоценимое право подлежать суду себе равных, и даже в случае обвинения в уголовном преступлении собор из их собратьев был единственным судьей над тем, виновны они или невинны. Константин был, по-видимому, убежден, что тайная безнаказанность менее вредна, чем публичный скандал, и Никейский собор услышал от него назидательное публичное заявление, что, если бы он нечаянно накрыл епископа в прелюбодеянии, он прикрыл бы виновного своей императорской мантией. 2. Домашняя юрисдикция епископов была в одно и то же время и привилегией, и стеснением для лиц духовного звания, так как их гражданские тяжбы были, ради приличия, изъяты из ведомства светских судей. Их неважные проступки не навлекали на них позора публичного суда и наказания, а подвергали их легким исправительным мерам, которые налагались епископами с такою же умеренною строгостью, с какою родители или наставники относятся к юношескому возрасту. Но если лицо духовного звания совершало такое преступление, которое нельзя было загладить исключением из почетной и выгодной профессии, то римский судья обнажал меч правосудия без всякого внимания к церковным привилегиям. 3. Право третейского разбирательства было признано за епископами положительным законом, и судьям было приказано исполнять безапелляционно и безотлагательно епископские декреты, обязательная сила которых прежде основывалась на взаимном согласии обеих сторон. 4. Древняя привилегия святилищ была перенесена на христианские храмы и распространена благочестием младшего Феодосия на весь объем освященной почвы. Беглецы и даже преступники могли обращаться к Божеству и к Его служителям с мольбами или о справедливости, или о помиловании. Опрометчивые насилия деспотизма сдерживались кротким заступничеством церкви, и как жизнь, так и состояние самых высокопоставленных подданных могли находить для себя защиту в посредничестве епископов.
V. Духовные кары. Епископ был постоянным цензором нравственности своих прихожан. Правила церковного покаяния были выработаны в целую систему церковной юриспруденции, в точности определявшей долг приватной или публичной исповеди, условия очевидности, степени виновности и меру наказания. Не было бы возможности приводить в исполнение правила этих духовных кар, если бы христианский первосвященник, наказывавший мелкие проступки простонародья, не касался бросавшихся в глаза пороков и пагубных преступлений должностных лиц; но не было возможности следить за поведением должностных лиц, не контролируя вместе с тем административную деятельность светского правительства. Некоторые соображения, основанные на религии, на преданности или страхе, охраняли священную особу императора от усердия или гнева епископов, но эти последние смело подвергали духовным карам и отлучали от церкви тех второстепенных тиранов, которых не прикрывало величие императорского достоинства.
VI. Свобода публичной проповеди. Каждое правительство, допускающее выражение народной воли, знакомо по опыту с влиянием и натурального, и искусственного красноречия. Внезапно всех увлекающий сильный импульс воодушевляет самые холодные натуры и потрясает самые твердые умы; тогда каждый слушатель поддается влиянию и своих собственных страстей, и страстей окружающей его толпы. Гибель гражданской свободы наложила печать молчания на уста афинских демагогов и римских трибунов; церковная проповедь, по-видимому занимающая значительное место между делами христианского благочестия, не была введена в древние храмы, и слух монархов никогда не оскорблялся грубыми звуками общепонятного красноречия до тех пор, пока во всей империи не появились на церковных кафедрах священные ораторы, обладавшие такими преимуществами, которые не были знакомы их светским предшественникам. Аргументы и риторика светской трибуны тотчас вызывали возражение со стороны искусных и энергичных антагонистов, сражавшихся со своими противниками равным оружием, а истина и разум могли извлекать некоторую для себя пользу из столкновения борющихся страстей. Но епископ или какой-нибудь способный пресвитер, которому епископ осмотрительно передавал права проповедника, обращался — не опасаясь быть прерванным или услышать возражение — к покорной толпе, ум которой уже был подготовлен и подавлен внушительными религиозными церемониями. Так строга была субординация в кафолической церкви, что с сотни церковных кафедр Италии и Египта могли одновременно раздаваться одни и те же звуки, если только они были настроены мастерской рукой римского или александрийского митрополита. Цель такого учреждения была похвальна, но его плоды не всегда были благотворны. Проповедники рекомендовали исполнение общественных обязанностей, но восхваляли достоинства монашеской добродетели, которая мучительна для тех, кто ею отличается, и бесполезна для человечества. Их воззвания к благотворительности обнаруживали тайное желание, чтоб духовенству было дозволено употреблять богатства верующих на вспомоществования бедным. Их самые возвышенные описания Божественных атрибутов и законов были запятнаны бесполезной примесью метафизических тонкостей, пустых обрядов и вымышленных чудес, и они с самым горячим усердием доказывали, что благочестие предписывает повиноваться служителям церкви и ненавидеть их противников. Когда общественное спокойствие было нарушено ересью и расколом, священные ораторы стали сеять раздоры и даже взывать к мятежу. Они вводили слушателей в недоумение своими мистическими идеями, раздражали их страсти своими бранными речами и выходили из храмов Антиохии и Александрии готовыми или претерпеть мученичество, или подвергнуть ему других. Извращение вкуса и языка ясно выказывается в пылких декламациях латинских епископов, но произведения Григория и Златоуста сравнивались с самыми великолепными образцами аттического или по меньшей мере азиатского красноречия.
VII. Привилегия законодательных собраний. Представители христианской республики собирались регулярно весной и осенью каждого года, и эти соборы распространяли дух церковной дисциплины и церковного законодательства по всем ста двадцати провинциям Римской империи. Архиепископ или митрополит был уполномочен законами созывать викарных епископов своей провинции, рассматривать их поведение, отстаивать их права, проверять их верования и взвешивать достоинства кандидатов, избранных духовенством и народом для замещения вакантных мест в епископской корпорации. Первосвятители Рима, Александрии, Антиохии, Карфагена и впоследствии Константинополя, пользовавшиеся более обширной юрисдикцией, созывали многочисленные собрания из подведомственных им епископов. Но созвание больших и чрезвычайных соборов было привилегией одного императора. Всякий раз, как дела церкви требовали этой решительной меры, он рассылал не допускавшие возражений приглашения епископам или депутатам от каждой провинции вместе с разрешением пользоваться почтовыми лошадьми и достаточной денежной суммой на покрытие расходов путешествия. В раннюю пору, когда Константин был скорее покровителем, нежели последователем христианства, он предоставил разрешение возникших в Африке религиозных споров созванному в Арелате собору, на который епископы Йорка, Трира, Милана и Карфагена съехались как друзья и братья, для того чтобы обсудить на своем родном языке общие интересы латинской, или западной, церкви. Через одиннадцать лет после того более многочисленное и более знаменитое собрание было созвано в Никее, в Вифинии, для того чтобы своим окончательным решением прекратить утонченные разногласия, возникшие в Египте касательно Святой Троицы. Триста восемнадцать епископов явились на зов
