спокойствие Брюса, который без всяких там сантиментов выложил перед ней железные доказательства ее предательства, но она сдалась. И говорила много, захлебываясь слезами и проклиная на чем свет стоит своих шведских «дружков» и собственную дурость.
Ее показания, плюс та инфа, которую люди Брюса копали месяцами, дали старт грандиозной «чистке авгиевых конюшен», как метко выразился сам Яков Вилимович. Агенты Тайной канцелярии и солдаты Преображенского полка паковали всех, на кого указала Гамильтон, и тех, кто давно уже был «на карандаше». Брали прямо в их шикарных хоромах, в кабинетах коллегий, на выходах из кабаков и игорных притонов. Чинуши всех мастей, от мелких писаришек до весьма солидных господ. Офицеры, еще вчера бившие себя пяткой в грудь и клявшиеся в верности Государю, а сегодня пойманные на сливе секретов врагу. Купчишки, наживавшиеся на военных поставках и одновременно толкавшие шведам контрабанду. Картина, которая начала вырисовываться, была просто жуткой.
Следующие несколько дней Петербург был похож на потревоженный пчелиный рой. Слухи, один другого страшнее, летели из уст в уста. В каждом доме шептались об арестах, обысках, о найденных тайниках с золотишком. Из потайных комнат и подвалов вытаскивали тонны компромата: переписку со шведскими резидентами, подробные отчеты о состоянии русской армии и флота, планы крепостей, даже образцы новых ружейных замков. Вскрывались такие масштабы предательства, казнокрадства и откровенного саботажа, что у меня волосы вставали дыбом. Оказывается, пока я и мои ребята вкалывали до седьмого пота, пытаясь создать новое оружие и укрепить оборону страны, целая армия «крыс» методично грызла ее изнутри, набивая свои карманы и работая на врага.
Мне, несмотря на раненую руку (лекарь ее обработал и затянул тугой повязкой, заверив, что ничего страшного, хотя шевелить пальцами было больновато), приходилось торчать на некоторых допросах и опознаниях. Брюс считал, что мое присутствие может помочь «разговорить» некоторых особо упертых типов, особенно тех, кто был так или иначе связан с оружейным делом. Видеть этих людей — которые вчера могли мне улыбаться на ассамблеях, жать руку, а сегодня их рожи были перекошены от страха и злобы — было тяжело. Эта «чистка» была необходима как воздух. Иначе все наши старания были бы напрасными.
Один эпизод особенно в память врезался. Арестовали какого-то очень влиятельного чинушу из Адмиралтейств-коллегии, фамилию его я уже и не вспомню, да и не суть. Его подозревали в сливе шведам инфы о строительстве новых кораблей и состоянии Балтийского флота. Во время обыска у него нарыли крупную сумму в шведских монетах и несколько писем. Когда его волокли по коридору Преображенского приказа, он нос к носу столкнулся с одним из моих «академиков», молодым толковым парнем, которого я как раз отправил к Брюсу с какими-то бумагами. Чиновник вдруг замер, вгляделся в лицо моего помощника, и на его губах появилась странная, кривая ухмылка. Он тяжело дышал. И вдруг, прежде чем охрана успела его оттащить, он прохрипел, глядя прямо в глаза моему человеку:
— Передай своему… Смирнову… Это все попусту… В Стокгольме… один черт… уже все знают…
После этих слов он как-то странно закашлялся, схватился за сердце и мешком осел на пол. Прибежавший лекарь только руками развел: помер. «Сердечный приступ», — заключил он. Брюс, осмотрев тело, лишь хмыкнул: «Или очень вовремя принятый яд». Последнее маловероятно, так как ничего не нашли.
Слова этого подыхающего предателя никак не выходили из головы. Что знают? Насколько глубоко шведы запустили свои щупальца? И не была ли наша нынешняя «победа» короткой передышкой перед еще более серьезными проблемами?
Допрос Марии Гамильтон — это, скажу я вам, было то еще испытание. Морально было тяжело. Брюс настоял, чтобы я присутствовал.
— Пусть видит, Петр Алексеич, с кем дело имеем, — проговорил он стальным голосом. — Иногда не мешает заглянуть в самую что ни на есть преисподнюю, чтобы лучше понимать природу зла.
И он оказался прав. Я заглянул. И то, что я там увидел, заставило бы содрогнуться даже видавшего виды циника, не то что меня, человека, вроде как привыкшего к жестокостям войны и подковерных игр.
Гамильтон сидела напротив нас в крохотной, сырой камере Преображенского приказа. Без своей обычной боевой раскраски, в простом темном платье, она выглядела полностью раздавленной. Но даже в таком виде в ней оставалось что-то от той хищной красоты, которая так долго морочила головы многим, включая, чего уж греха таить, и меня самого. Она говорила много, путано, перескакивая с одного на другое, то заливаясь слезами, то впадая в какой-то истерический хохот. Брюс вел допрос хитро — не давил, не угрожал, лишь изредка вставлял наводящие вопросы, аккуратно направляя ее сумбурный поток сознания в нужное русло.
И она все выкладывала про свою шпионскую деятельность, про связи со Штальбергом, передачу секретов, деньги, которые получала от шведов. Это было предсказуемо, улики против нее были железобетонные. Но потом она начала рассказывать про свою личную жизнь. И вот тут передо мной реально разверзлась бездна порока, цинизма и какого-то запредельного человеческого падения.
Она трепалась о своих бесчисленных любовниках, среди которых были и весьма важные шишки при дворе. Рассказывала, как использовала их, чтобы выудить нужные сведения или протащить свои интересы. Рассказывала о своих беременностях — и о том, как избавлялась от нежеланных детей (да, там были очень поздние сроки, а иногда и новорожденные). Спокойно, почти как о погоде, она описывала, как бегала к каким-то бабкам-шептуньям, как пила ядовитые отвары…
Я не могу всего этого пересказать. Слушать это было невыносимо. Мои знания из будущего о медицине и этике просто орали от ужаса. Детоубийства. Хладнокровные, расчетливые. И все это — чтобы сохранить свое теплое местечко при дворе, иметь возможность и дальше вести двойную игру.
Потом она рассказала, как ее шведы подцепили. Оказалось, они знали о ее «маленьких секретиках». Знали про ее долги и страсть к шикарной жизни. И они грамотно этим воспользовались. Шантаж, угрозы, обещания золотых гор — она поплыла. Или, может, и не ломалась вовсе, а просто нашла в этом новый кайф и способ удовлетворить свои непомерные хотелки. Она пыталась выставить себя жертвой обстоятельств, несчастной бабой, которую злые дядьки втянули в грязные игры. Но в ее поведении я не видел ни капли раскаяния. Только животный страх перед неминуемой расплатой и какую-то выжженную пустоту.
Ее показания, подкрепленные другими уликами и допросами арестованных, выводили следствие на все новые и новые лица. Имена, которые она называла, заставляли Брюса хмуриться все сильнее. Оказалось, что шведская агентурная сеть была еще более разветвленной и глубоко
