У Юсуфбея округлились глаза...
— Или привяжут к четырём кольям и оставят на солнце… Тсс... Поверьте, я вам добра желаю... Ну, а если вздумаете направить свои стопы к злокознённым большевикам? С вашим произношением, кричаще рыжим обличием под белой чалмой, в вашем одеянии вас возьмут на первой железнодорожной станции и, на то воля аллаха, пресекут ваш жизненный путь... Вы же за русского себя не выдадите... Вы русского языка не знаете.
Несколько оправившись, Юсуфбей позволил себе ироническую улыбку и, побренчав в кармане монетами, проговорил:
— У нас хорошие, звонкие пропуска.
— Во всем мире, действительно, кроме страны Советов... Русских чекистов этим не возьмешь... Итак... всё... Позвольте покинуть вас.
С глубоким поклоном Мохтадир Гасан-эд-Доуле Сенджаби выпроводил Юсуфбея из палатки...
А в высшей степени довольный Энвербей пил кофе по-турецки из пухленьких ручек ханум. Он был так доволен, что задержался в своем шатре и позволил себе разнежиться. Он даже опоздал на смотр воинов ислама, вновь прибывших из-за Аму-Дарьи.
Весь день, невзирая на изрядную жару, ишан кабадианский скакал по бальджуанской дороге. Он не говорил ни слова, и пронзительные глаза его, устремленные из-под насупленных бровей вперёд, не отрывались от ленты каменистой дороги. Он смотрел напряженно, до рези, до слёз. Дорога бежала под копыта коня, уходила назад, а впереди вилась ослепительно белой полоской среди камней и скал, по лысым черепам холмов, среди крошечных кишлаков, облитых жгучими лучами таджикского солнца.
Вперёд, вперёд, без отдыха, без привалов. Дробно стучат копыта по твёрдой земле, шелестят, задевая ноги коней, иссохшие колючки, бежит монотон-ной полоской дорога.
Ишан точно одержим. Не смотрит по сторонам, не посылает вперед дозор-ных. И никто не смеет даже напомнить ишану, что кругом — и на холмах, и в долинах, и в садах — могут сидеть и сидят проклятые гяуры и целятся из винтовок. Вот-вот налетят дьяволы в своих богопротивных остроконечных шлемах с сатанинскими звездами и начнут крошить своими саблями правоверных. С тревогой поглядывают люди ишана по сторонам, вздрагивают при появлении в степи малейшей чёрной точки, белого облачка пыли.
Но разве можно говорить что-нибудь святому ишану? Он наставник. А мюриды ничто перед лицом наставника. Вон скачет он впереди всех: белая чалма его блестит на солнце и видна за много ташей вокруг, но он не обращает внимания ни на что, погрузившись в глубокое раздумье. Вон как нахмурены его брови. Сурово его лицо. Только меж тёмных губ белеют кипенной полосочкой слегка оскаленные зубы.
— Волк, волк, — бормочет в испуге подъехавший было поближе лихой кабадианский джигит, хотевший попросить разрешения поехать вперёд, доз-наться, не засели ли большевики вон в той горной щели, не готовят ли святому ишану засаду. Да разве с таким заговоришь? «Пусть сохранит аллах от такого вгляда, пронизывающего, сжигающего всё нутро!»
Но на вершине одного холма ишан кабадианскин осадил взмокшего коня и, не дожидаясь, когда все соберутся, точно воображая, что и так каждый должен слышать его голос за полверсты, сказал:
— О люди! Час решающий настал. Вперёд без устали едем мы и будем ехать до предела положенного нам роком и предначертанием провидения! И есть у нас сомневающиеся. Боятся они. Трепещут у них в утробе печёнки и кишки. Озираются они трусливыми шакалами... Пусть слабые оставят нас и вернутся вспять! Недостойны такие следовать по стезе господа. Малодушные, вон отсюда!
Он смолк и мрачно мерил глазами подъезжающих своих всадников.
Но никто не повернулся, никто не поехал назад.
Тогда ишан заговорил снова. От его грудного, гудящего голоса по спинам слушателей бегали мурашки и туманилось в голове, и все проталкивались вперёд, стараясь глянуть в глаза пророку и подвижнику.
— Час пробил! — зарычал ишан. — И наша сила с нами, и нет силы, чтобы помешать нашей силе. И никто не остановит нас, и никто не помешает нам. И дорога наша гладка и широка в нашем праведном деле. Повелеваю: пусть смотрят ваши глаза, пусть слушают уши. Не отходите от меня. Вперёд! Час пробил!
Он обжёг всех глазами и поскакал вниз к подножию холма, а за ним, пыля, ринулась вся кавалькада.
И точно! Никто не остановил Сеида Музаффара, никто не встал на пути ишана кабадианского.
Поистине аллах всевышний сопутствовал святому и замазал глиной уши, залепил воском глаза исчадию ада — большевикам. Иначе как понять, что среди бела дня по долине, кишевшей отрядами Красной Армии, ведшим тяжёлые боевые операции, спокойно и беспрепятственно могла проехать целая орда всадников. Или ишан кабадианский раздобыл для себя и для своих людей шапки-невидимки, или он превратил своих мюридов в муравьёв, и они бежали никем незамеченными по степи...
Но так оно и вышло.
Никто не задержал ишана кабадианского и его людей. Нигде не наткнулись они в этот достопамятный день на красноармейцев.
И в сводках штабных красноармейских бригад, и в донесениях боевой разведки, и в секретных сообщениях — нигде ни одним словом не упоминалось о движении в этот день сильного, вооружённого с головы до пят, отряда кабадианского ишана. Не сохранилось от тех времен в архивах ни одной бумажки, ни одной строчки.
А ишан всё ехал и ехал.
Вечерело. Степь пахла полынью и чабрецом. В небе звенели предзакатную песнь жаворонки. Кони бежали, весело потряхивая гривами.
Из люцерника выпорхнули перепёлки и помчались низко над землёй.
Ишан ни на что не обращал внимания.
Всё так же мрачно смотрел он перед собой на дорогу. Всё так же приоткрывались его губы, обнажая белые зубы. Всем своим видом Сеид Музаффар говорил: «Да, час настал!»
Но поравнявшемуся с ним всаднику он только сказал:
— Мы приближаемся.
Потом продолжал:
— В час вечернего намаза мы приблизимся к стану зятя халифа. Всем верным приказываю не отдаляться от меня, их наставника, ни на шаг. Всем держать оружие заряженным. Скажи верным мюридам нашим: час решений настал!
После вечернего намаза в лагере Энвербея забили военные барабаны, завизжали сурнаи, заревели карнаи. Около штабной палатки задымили, заплевались пламенем факелы. Отовсюду, от палаток, от юрт двинулись тёмные фигуры всадников в широких мохнатых шапках. Поблескивало позвякивало оружие... Слышались сдержанные голоса.
На совет собирались басмаческие курбаши. Хоть до шатра насчитывалось не больше тридцати-сорока шагов, но никто не шёл пешком. Все почитали это ниже своего достоинства. Не подобает большим начальникам пешком передвигаться на глазах «чёрной кости» — простого народа. Унижение достоинства! Потому каждый у себя, около своей юрты, взгромождался на коня и, проехав несколько шагов, важно спешивался, украдкой заглядывал внутрь ярко освещенного шатра, не явился ли он слишком рано. Всё уже здесь было готово. По обеим сторонам вдоль стенок лежали «канорэ», длинные узкие ковры, против входа вдали были расставлены «сарандоз» и несколько ковров поперек — «мионэ».
