мало понимаю в этом, но утверждают пехотные генералы, что если бы тогда кавалерия наша вся – а ее было свыше семи тысяч!.. – двинулась на Балаклаву, то победа была бы наша… и полная-с! Но вот не вышло-с почему-то… И теперь ее у нас уже не имеется, перебросили к Евпатории, где ожидается десант новый, чтобы нас от Перекопа отрезать… Да фуража недостало для такого множества коней… Черная речка теперь непроходима-с… Мосты пробовали ставить – рвет их и уносит-с… Тройка фурштатская кашу Чоргунскому отряду везла с Инкерманской стороны, хотела вброд перейти, – куда тут! Унесло и тройку и кашу-с! Теперь уж упущено время для новой атаки с той стороны большими силами-с… Теперь только мелкие вылазки возможны-с… А для подобных вылазок ваших полномочий как начальника гарнизона вполне довольно-с. Им нельзя давать покоя, союзникам-с. Их надо тормошить и трепать, хотя бы и понемногу-с!
И Нахимов сделал правой рукой энергичный жест, как будто схватил кого-то за чуб и треплет… Сакен немедленно с ним согласился, и действительно первая при нем вылазка была назначена на следующий же день со стороны третьего бастиона.
И поздно вечером, часов в одиннадцать, перед тем как отряд охотников должен был выступить по направлению к французским редутам, сам новый начальник гарнизона изъявил непреклонное желание благословить участников вылазки.
Высокий, но несколько хлипкий, светлоглазый и с русыми бакенбардами, несколько длиннее общепринятых, князь Васильчиков, со всею серьезностью доводов начальника штаба пытался было отговорить его, но не успел в этом. Напротив, ему пришлось сопровождать Сакена, так как он, приехавший в Севастополь гораздо раньше – предполагалось так, – должен был знать дорогу к третьему бастиону. Вместе с ним сопровождали Сакена Гротгус и флигель-адъютант Ден.
Ночь, однако, была далеко не из светлых. Все ехали верхами, но почему-то лошадь под старым кавалерийским генералом все спотыкалась и даже однажды оступилась в какую-то непредвиденную канаву, едва не сбросив своего седока.
– Гм… Странно, – задумчиво сказал Сакен. – Туда ли мы едем, куда надо?
– Едем-то мы туда, но вот зачем именно едем – вопрос! – недовольно ответил Васильчиков. – Тем более что и опасно ведь… Вот это летит на нас сверху яркое – это совсем не метеор, а ракета, ваше высокопревосходительство!
– Да, это ракета, – согласился Сакен, – но она упадет сзади нас, я думаю…
– А другая может попасть и в нас… Нет, мы напрасно едем.
– Это направо от нас что за стена, не знаете? – спрашивал Сакен.
– Это? Направо?.. Это сад, а стены тут никакой нет.
– Сад?.. Есть еще, значит, и сады в этом Севастополе, – философски заметил Сакен, и снова оступилась его лошадь, почти упала на передние ноги.
– Может быть, вы уговорите его не ехать дальше, – прошептал на ухо Дену Васильчиков. – Ведь у него куриная слепота, он ничего не видит теперь и зря дергает лошадь.
Ден, знакомый еще по Одессе и с Сакеном, и с его женою Анной Ивановной, которую тот любил без памяти, решился на последнее средство.
– Если вы поедете туда, на бастион, где так опасно, – обратился торжественно к Сакену Ден, – и если с вами случится, не дай и сохрани бог, несчастье, что я скажу Анне Ивановне, когда она спросит, почему я вас не отговорил.
Эта длинная фраза, сказанная торжественным тоном в глубокой тьме, а главное – упоминание об Анне Ивановне, привели к желанному исходу вылазку Сакена.
– Ах, Анна Ивановна, да-да… Вы правы, мой друг! Я чуть было не сделал большую глупость! – с чувством отозвался Дену Сакен, ощупью нашел его руку, чтобы пожать ее крепко, и повернул своего коня, который шел назад, уже не оступаясь.
На третий бастион послан был как представитель своего начальника только Гротгус в сопровождении двух полевых жандармов.
IV
Подполковник Ден, один из многочисленных флигель-адъютантов Николая, был послан в Севастополь вскоре после Алминского сражения и остался в свите Меншикова, как очи и уши царя. Этих очей и ушей очень не любил Меншиков и при каждом появлении нового флигель-адъютанта болезненно морщился, трагически вытягивал: «Заче-е-ем он?» – и старался найти ему какую-нибудь командировку внутрь Крыма, подальше от Севастополя. Он знал уже, что каждый доклад подобного посланца царя о виденном в Севастополе вызывал новые и новые приказы Николая, как надобно действовать ему, главнокомандующему, между тем как сам он – так ему казалось – гораздо лучше, чем царь из своей Гатчины, понимал создавшуюся на театре войны обстановку и действовал, напрягая все силы. Эта уверенность в безошибочности своих личных действий роднила его с Николаем.
Года за четыре до начала Крымской войны отец Дена, генерал-инженер, осматривал сухопутные укрепления Севастополя и вошел к Николаю с докладом об их совершенно непозволительной слабости.
– Что же ты хотел бы там еще видеть? – спросил его Николай.
– Я хотел бы видеть Севастополь настоящей крепостью, то есть не морскою только, но и сухопутной, – ответил генерал-инженер. – Мне кажется, что окрестности Севастополя будто нарочно созданы природой так, чтобы их хотя бы несколько укрепили, а потом уж были бы спокойны за судьбу города.
– И где же именно, думаешь ты, надо провести линию этих укреплений? – иронически спросил царь.
– В район крепости, ваше величество, я непременно ввел бы и Инкерман, и Федюхины высоты, и Сапун-гору – такие естественно крепкие позиции… Там, на их восточных склонах, расположил бы я линию передовых фортов, а из Севастополя провел бы к ним шоссейные дороги для удобства сообщения с ними. Затем вторую линию фортов я устроил бы на таких более близких к городу высотах, как Зеленая гора, Рудольфова гора…
Николай перебил его, рассмеявшись:
– И против кого же это, против крымских татар, что ли, ты хочешь сооружать все эти форты?.. Напрасная трата денег: татары покорны и спокойны. А в случае чего, для них вполне достаточно того, что имеется в Севастополе…
– Я меньше всего думаю о татарах, ваше величество… Я даже совсем не думаю о них, – сказал Ден-отец. – Но не так давно мне случилось прочитать записки французского генерала Мормона еще от тридцатых годов. Он предсказывает, что если начнется война между Францией и Англией с одной стороны и Россией – с другой, то ареной будет Севастополь, а затем и весь Крым.
– Охота же тебе придавать значение глупым пророчествам разных мормонов! – уже с оттенком досады в голосе возразил Николай и этим кончил разговор о возможном укреплении Севастополя с суши, которое могло бы предотвратить Крымскую войну, или значительно ее отсрочить, или дать ей совершенно иной облик.
Поскупился ли Николай на средства для обширных укреплений, не хотел ли давать понять западным державам, что допускает мысль о возможности нападения с их стороны, или
