льду замерзшего Байкала, а с весны переправлялись через это сибирское море на огромном ледоколе «Байкал», куда вкатывались составы поездов.
* * *
В начале февраля наместник предписал конному отряду генерала Мищенко (2 тыс. шашек, шесть орудий) произвести рекогносцировку Северной Кореи. Рекогносцировка эта совершенно не дала результатов – артиллеристу Мищенко не хватало кавалерийского глаза и кавалерийского сердца, его войскам (забайкальцы и пограничники) не хватало кавалерийской выучки. Разъезды продвинулись на каких-нибудь 100 верст, не обнаружив неприятеля и не выяснив районов его сосредоточения. Генерал Линевич распорядился отвести отряд Мищенко назад, за Ялу. 25 февраля в Телин прибыл Куропаткин, вступивший в командование Маньчжурской армией. Генерал Линевич вернулся в Хабаровск.
Организация русского верховного командования, совершенно не предусмотренная Положением о полевом управлении войск, явилась ненормальной и глубоко дефективной. Наместник мог считаться главнокомандующим лишь номинально. Командующий Маньчжурской армией – «самостоятельный помощник», в действительности же фактический главнокомандующий, – сносился непосредственно с Петербургом.
Куропаткин с самого начала проявил тенденцию не считаться с указаниями Алексеева, полагая его, как моряка, малокомпетентным в вопросах сухопутной стратегии.
Расхождение во взглядах обоих штабов наметилось сразу. Адмирал Алексеев требовал решительного образа действий для недопущения японцев в глубь материка и находил наши силы достаточными для того, чтобы сбросить в море не успевшую еще усилиться японскую армию (к марту у нас было шесть дивизий против трех японских). Генерал Куропаткин, наоборот, утверждал, что «чем дальше заберутся японцы, тем лучше». Командующий Маньчжурской армией был под очевидным влиянием своего генерал-квартирмейстера, весьма посредственного исследователя Отечественной войны.
Весь февраль и март Маньчжурская армия держалась совершенно пассивно. В главных силах по прибытии IV Сибирского корпуса считалось шесть пехотных и одна кавалерийская дивизия – 80 тыс. строевых и 210 орудий, расположенных вдоль железной дороги от Ляояна до Мукдена. Восточный отряд генерала Засулича – две пехотные и 1,5 кавалерийские дивизии, 25 тыс. бойцов и 78 орудий – составлял «стратегический авангард» на реке Ялу, в дикой горной и лесистой местности на отлете свыше 200 верст от главных сил.
По настоянию наместника передовой отряд генерала Мищенко двинулся в Корею и 15 марта имел небольшое столкновение с японским авангардом у Чжен-Чжю. Мищенко отвел свою конницу за Ялу, в исходное положение, опасаясь, что ледоход отрежет его от главных сил Восточного отряда. Никаких результатов этот второй поиск в Корею не дал.
Военные действия сосредоточились на море у Порт-Артура. Прибывший туда Макаров буквально переродил всех и все, сообщив всем артурцам несокрушимую свою энергию и пламенную веру в русское дело. На суше вырастали форты, как за полстолетия до того воздвигались севастопольские бастионы. На море произошел ряд лихих дел. Наши моряки сцеплялись на абордаж с отчаянно храбрыми японскими брандерами, все нападения которых с целью закупорить рейд были отбиты. Наш маленький крейсер «Новик» (капитан 2-го ранга фон Эссен{46}) атаковал один весь японский флот. С прибытием Макарова эскадру нельзя было узнать.
И тем ужаснее, тем непоправимее была катастрофа 31 марта. Не стало Нахимова Тихого океана! Россия лишилась своего лучшего моряка, эскадра потеряла свое сердце… В числе немногих спасшихся с «Петропавловска» был великий князь Кирилл Владимирович.
* * *
Адмирал Алексеев поставил задачей Маньчжурской армии «притянуть на себя японскую армию, дабы не дать ей возможности всеми силами обрушиться на Порт-Артур и задержать ее наступление через Ялу и далее».
Для этой последней задачи, как мы видели, на Ялу был выдвинут Восточный отряд. Задержка японцев на Ялу не входила, впрочем, в расчеты командовавшего Маньчжурской армией, и генералу Засуличу было приказано «не вступать в бой с превосходными силами».
Генерал Засулич занял чисто пассивное, кордонное расположение по высотам правого берега. Не помышляя об активной обороне, он не оборудовал тет-де-понов{47} и за два месяца стоянки на Ялу не укрепил своих позиций и не производил разведок.
К концу марта армия Куроки заканчивала свое сосредоточение, и маршал Ойяма поставил ей задачей овладеть линией Ялу, сбить Восточный отряд и открыть этим путь в Маньчжурию. 22 марта к Ялу подошел слабый японский авангард (всего 2 тыс. человек), но генерал Засулич упустил возможность его уничтожить. Когда приказывается «не вступать в бой с превосходными силами», то дело всегда кончается тем, что боятся тронуть и неприятельский дозор…
В конце марта Куроки подошел к Ялу, без труда овладел многочисленными островами, навел мост, совершенно нами не замеченный, и 18 апреля нанес Восточному отряду полное поражение под Тюренченом{48}. До чего плохо велась у нас разведка, видно из того, что о переправе японцев наши войска узнали только по грохоту колес по настилке моста. Японцы атаковали 22-й стрелковый полк, поспешно отступивший и обнаживший фланг бригады 3-й стрелковой дивизии генерала Кашталинского. Дальнейший бой свелся к единоборству 11-го и 12-го Восточно-Сибирских полков против трех дивизий армии Куроки (35 тыс. штыков, 128 орудий). Наши стрелки бились геройски, особенно 11-й полк, пробившийся штыками сквозь кольцо врагов, потерявший командира и ходивший в атаки с музыкой. Полковой священник шел впереди с крестом. Яростное сопротивление наших шести батальонов 32 японским ввело Куроки в заблуждение относительно нашей численности: каждый наш полк он считал за дивизию. После боя ему были представлены раненые и попавшие в плен русские офицеры.
Узнав от них, что против его армии дрались всего два полка, Куроки поклонился им: «В таком случае, господа, поздравляю вас – вы герои!» Под Тюренченом 6 тыс. русских с 30 орудиями дрались с 36 тыс. японцев при 128 орудиях.
Мы лишились 63 офицеров, 2718 нижних чинов, 22 орудий и восьми пулеметов – 46 процентов всех участвовавших войск. У японцев убыло 30 офицеров и 1000 нижних чинов. Засулич спешно стал отходить на Фынхуанчен – важный узел путей из Кореи в Маньчжурию и дальше. Следом за ним двинулся и Куроки.
Тюренченский бой, как некогда Альма, показал нашу страшную тактическую отсталость и явился как бы синтезом всех наших недочетов в этой области. Куроки, подобно Сент-Арно, мог бы сказать: «Они отстали на полстолетия!»
Потеря орудий (22 пушки) действовала особенно удручающе – за сто лет от Аустерлица до Тюренчена во всех многочисленных войнах и бесчисленных сражениях русская армия взяла с боя 3 с лишним тысячи орудий, но сама лишь один раз потеряла 16 – в кровавый день Фридланда.
Цена фридландским этим пушкам – один взятый нами штандарт. При Эйлау мы потеряли 14 орудий, но взяли 12, при Бородине потеряли 15, но взяли 13. В неудачных делах 1814 года мы лишились при Нанжи 10 орудий, при Шампобере – 9 и Монмирале – 8. В польскую кампанию потеряли при
