не знаю, это как-то связано со школой танцев, куда она постоянно таскается! — Впалые щеки Варвары Петровны покрылись пятнами. — Она такая же потаскуха, как и Дунька — ее дражайшая сестрица. Та мужу со всеми подряд рога наставляла, неизвестно еще, от кого ребенка прижила, а эта дрянь все из дома, как сорока, тащит, чтобы любовника своего, альфонса, содержать.
— Объясните, что вы имеете в виду.
— Нечего мне объяснять. Это вы сами должны были узнать, милиция, называется. — Варвара Петровна из болящей, умирающей на глазах превращалась в яростную фурию. Колосов подумал: как же должна она ненавидеть всех их, чтобы в своем «предынфарктном состоянии» вот так бесноваться. Вспомнились ему слова Ираклия про «семейное проклятие» — да уж.., ничего не скажешь…
— Она любовника содержит, а где вы, думаете, деньги на это берет? Ей от покойной матери такие украшения достались — загляденье. Бриллиантовое колье, браслеты, кольца, жемчуг. Мамашу ее Константин Ираклиевич подарками задабривал, когда при ней — живой жене — роман с матерью Ираклия крутил. Она ведь — Зойкина мать — из цековской семьи была, таких жен со связями тогда не бросали, таким серьги от Картье дарили, чтобы в очередной раз с легкой руки тестя в Штаты в командировку слетать.
— Вы говорили про ювелирные украшения, — напомнил Колосов.
— Ну да, все материно после ее смерти перешло к Зойке. Было-было, а теперь вдруг куда-то исчезло. Нету теперь ничего — ни бриллиантов, ни жемчуга. Все на любовника потрачено! Потаскуха она, дрянь и дочь мою, Ирку мою, с пути сбивает. Внушает ей, шестнадцатилетней, что здесь таким, как они, жить нельзя. Это в нашей-то стране, представляете? Я ее спрашиваю: а где ж, по-твоему, Зоя, жить-то таким, как вы, можно — это в Америке, что ли, на Карибах или на Гавайях? А как же семья, традиции, любовь к родной земле, патриотизм? Я, например, детей своих с малых лет в духе патриотизма воспитывала. А эта… У нее и мечты какие-то вывихнутые — уехать, бросить все здесь, виллу себе купить, яхту многомиллионную и плавать по морям, царицей-госпожой себя воображать, мадам Онассис. — Варвара Петровна выругалась. — А сама ведь — б.., последняя!
— А брат ее сводный, Ираклий?
— Мордой своей красивой бесстыжей он в деда пошел, а вот характером — не знаю, в мать, наверное, свою, шалаву. — Варвара Петровна зло прищурилась. — Конченый он.
— Почему?
— Игрок, мот, бабник, пьяница. Хорош набор для двадцати четырех лет? Представляете, в органах госбезопасности работать рвался. Это такой-то хулиган! На деда мечтает походить, разбойник, страх людям внушать. Ну, его, естественно, и на порог этого учреждения не пустили. Выгнали взашей. И из институтов он вылетел. А после смерти Константина Ираклиевича совсем в полный разнос пошел, да так в этом разносе и пребывает до сих пор. Шатается где-то постоянно, то на мотоцикле гоняет, то на машине, а дома не показывается сутками, у себя на квартире не ночует. Или СПИД у путан подцепит, или пьяный в аварию загремит — ну, это конечно, если не убьют его раньше, не прикончат. В доме стал вести себя крайне подозрительно.
— Как это?
— А так, что плохо ничего не клади. Я как-то ключи от кабинета и сейфа оставила на столе. У меня все ключи хранятся, за все годы соринки в доме не пропало. Стала искать — нет ключей. А он как раз один и был дома, под вечер откуда-то его принесло, злого, как сатану.
— А потом-то нашлись ключи? — спросил Колосов.
— Они-то нашлись, а вот в сейфе — я краем уха слышала — потом чего-то наши недосчитались. А ведь там ценности, коллекция монет золотых древних, которую еще сам Ираклий Абаканов в своих руках держал.
— А что Павел Судаков — двоюродный брат? Какую вы ему можете дать характеристику? — спросил Колосов. Он чувствовал себя здесь, в этой больничной палате, все хуже и хуже, почти физически ощущал, как льются потоки яда. «А чего ты хотел? Ты ведь сюда за этим и стремился».
— Павлик-то? Вы и про него ничего не знаете? Да он ведь двоих человек убил!
— Убил двоих?
— Они с товарищами по работе ехали с какого-то банкета. Он пьяный машину вел, не справился с управлением, врезался в столб. Один товарищ его прямо там, на месте аварии, скончался, другой потом в больнице во время операции анестезии не вынес — умер. Павлик себе перелом обеих ног схлопотал, разрыв почки, головой трахнулся так, что потом полгода из госпиталей не вылезал. Виновен он был, да дело замяли, представили все так, будто за рулем сидел тот, кто во время операции умер. Ну, за взятку, естественно.
— А кто же взятку-то давал?
— Константин Ираклиевич, конечно. — Варвара Петровна вздохнула. — Добрая душа, не мог он допустить, чтоб Павлика-то засудили, он ведь его как родного сына любил. Он всех любил, жалел — детей, жен своих, любовниц. Работал всю жизнь, как вол, состояние наживал, капитал детям сколачивал, будущее обеспечивал, да только вот ничего хорошего из этого не вышло. Павлик-то после аварии малость тронутый стал. Да, да, даже психотерапевтов к нему приглашали, вон как к Левику маленькому сейчас. Большой псих и маленький… Тот в больнице лежал, и этому, бедняжке, видно, тоже туда же дорога — в казенный дом… Он-то, Павлик, хоть по рождению-то не Абаканов, а Судаков настоящий, судьбой все одно Ираклия напоминает. Тот, знаете, наверное, как жизнь свою кончил? — Знаю. — Колосов понял, что речь снова идет о незабвенном генерале.
— Под поезд бросился в припадке безумия. Насажал народа безвинного полный ГУЛАГ, а отвечать — сбрендил, нервы генеральские подвели, не выдержали. — Варвара Петровна не жалела яда и для покойника. — Вся порода их такая — неврастеники. Только других губить горазды, а сами трусы. В этом доме, если хотите знать, было только два мужика настоящих — я да еще Дунька, Костькина сестра родная. Ой, ей было палец в рот не клади. Муженька своего, еврея-шахматиста, она назло отцу, назло всем домашним выбрала. Подцепила, использовала, высосала парня, как паучиха, а потом, как промокашку, и скомкала. А ведь он любил ее очень. И до сих пор любит, хоть она этого и не стоила никогда, стерва такая.
— Значит, Абакановы были против того, чтобы Евдокия выходила замуж за Марка Гольдера? — спросил Колосов. — Почему?
Варвара Петровна только махнула рукой.
— У Гольдера был конфликт с ее братом Константином, — сказал Колосов, вспомнив рассказ Кати.
— Конфликт! Ха! А с кем, скажите, Костя наш конфликтов не имел? Это он с виду такой
