человека за отказ им везти в больницу. Меня за 58 секунд повязали. Мне… я очень… испугался.
— Эй, эй, сейчас все нормально! Все хорошо!
Аппель с головой накрылся пледом. Альберт положил руку на его плечо и почувствовал, как сильно он дрожит.
— Я бы тоже испугался.
— Я, конечно, трус, Берти. Мне очень стыдно!
— Неправда.
— Правда! Я подписал бумагу. Я подвел тебя. Я… Берти, из-за меня у тебя будут проблемы. Ты отвечаешь за меня. А я, а я…
— Но ты справишься!
— Нет, нет… Я не могу. Я не могу это писать. Это ужасно. Это отвратительно! Конечно, я сам виноват. Я согласился. Я… мне было ужасно. Они пытают больных, как своих рабов. Я… это была пытка. Я… я… очень слабый.
Слышалось, что он еле-еле сдерживает всхлипы.
— Там три санитара набросились на меня, они 341 секунду орали на меня. Они кричали, чтобы я снял все, пока они сами все не сорвут с меня. Я… я не мог пошевелиться, я не мог ничего делать, я подумал, меня будут бить или… ну… я… Конечно, они отобрали у меня все. Я голым шел по коридору, они меня 27 раз толкнули, я очень боялся. И меня затолкали в камеру. Если я буду плохо себя вести, они сказали, то пойдешь к буйным пациентам, которые, конечно, будут над тобой издеваться. Поэтому не вздумай буйствовать. Там были тараканы, 6 штук, и на матрасе было 19 пятен. А на пижаме было 4 дырки. Я просился выйти, надо мной 27 минут смеялся охранник. Когда мне разрешили выйти в туалет, он кричал: «Сразу видно, псих! Нормальных здесь нет! А ты, видно, не в первый раз!». В туалете, конечно, нет дверей, охранник постоянно смотрит на тебя. И мне 8 раз что-то кололи. Я лежал отекший и не в себе часами. Я 5 раз просил перестать колоть меня, я нормальный и хватит говорить со мной, как с психом! Тетка смеялась и говорила: ты плачешь и споришь — значит, точно псих! Нормальные не плачут и не спорят с профессионалами. Меня два раза кормили насильно, потому что я не мог есть. У меня были судороги 7 раз. Приходил три раза человек в костюме и спрашивал, почему я не хочу сотрудничать, если здоров. Главный отделения, когда я допросился до него, конечно, заявил, что я опасен для общества и меня никогда не выпустят. Я… плакал и объяснял, что журналист, они не имеют права меня держать, что… это ошибка. В костюме 3 раза угрожал, что мне вскроют голову для их экспериментов. Когда он уйдет, когда общество от меня откажется, я, конечно, никогда не выйду, в больнице мне вскроют голову, не хочу верить, я… Я трус, я очень испугался. Софи Хартманн говорила, что это моя судьба — умереть во имя своих убеждений. Что такова воля… я не знаю чего. А я испугался. Когда мне принесли твое письмо, я обрадовался. Ты оправдал мою трусость. Ты дал мне… надежду, что я должен, конечно, спасти себя, что я могу обмануть судьбу, могу… выиграть у нее.
— Ты поступил правильно. Нет смысла… умирать там.
Аппель спустил плед с головы; лицо его было более уныло, нежели испуганно. Казалось, он смирился, хотел, но разучился сопротивляться — что-то из описанного им окончательно лишило его этой способности.
— Мне жаль, — тихо сказал Альберт. — Партия очень жестока и…
— У меня, конечно, не было иллюзий на ее счет. Но ты… как ты можешь добровольно служить ей? Конечно, я не поверю, что ты считаешь это… правильным.
Столь логичный вопрос Аппеля больно его уколол.
— Кто-то должен защищать людей от преступников, — после паузы сказал он. — Когда я помогаю убийце, насильнику или вору предстать перед судом, я… спасаю других людей… которые могли бы стать их жертвами.
— Конечно, ты же следователь. Кто-то должен разбираться с убийствами за наследство, из ревности или по пьяни. Но как быть с другими убийцами? Ты прикрываешь им спины, ты голосом закона оправдываешь их убийства.
— Наверное, — нехотя ответил Альберт. — Но если я уйду и уйдут мои коллеги, разве что-то изменится? Разве жизнь станет лучше?
Аппель разочарованно промолчал. С болью Альберт чувствовал его осуждение и понимал, что оно вполне заслуженно — в отличие от Аппеля, нынче ему ничего не угрожало.
Мимо них прошла мачеха Аппеля; после обеда она сменила голубое платье на красное и была похожа на окровавленный флаг. Спина ее сохраняла жуткую неестественность. Не взглянув на пасынка и его гостя, она обронила сухо:
— Приветствую, — и зашагала к морю.
Аппель тихо выругался ей вслед и накрылся полностью пледом.
Раз он сказал Альме:
— Вы стали похожи на мою мать.
Неуверенная улыбка испортила ее губы.
— Вот как? Комплимент, полагаю?
— Скорее, констатация факта.
Они стояли на краю склона, а внизу играла скучная, столь любимая военными, музыка. Прячась от осеннего ветра, Альма плотнее закуталась в шерстяную шаль. Он смотрел в безмятежное белоснежное движение в небе.
— Полагаю, общество женщины вам приятнее, нежели общество военных, — с невесомой усмешкой обронила Альма.
— Вы правы. Я скажу вам больше: в последнее время женщины мне приятнее мужчин.
Она рассмеялась:
— Однако все ваши приятели — мужчины. Или я ошибаюсь?
— Я столько сожалел об этом…
— Так чем я напоминаю вам мать? — перебила Альма.
— А вы не оскорбитесь?
— Неужели она была так плоха?
— Нет же… просто… я думал, вы перекуете своего мужа, а получилось… наоборот.
— Думаете, он плохо на меня влияет? — с новой насмешкой спросила Альма.
— Отчасти. Вы больше не занимаетесь политикой?
— Ах, вот что… Вы очень откровенны, Альберт. Берегитесь, нынче это худшее качество.
В тот день они перешли на «ты».
Чаще всего Альберт приходил к ним вечером и оставался на ужин — жили они теперь в доме Альмы, обставленном лучше и с большим вкусом. В новом году Альма внесла изменения в обстановку, поменяв мебель на новую, из красного дерева, и заменив легкие простые занавески тяжелыми красными портьерами. В столовой, напротив главного места, появился изысканный портрет Его, а позади — физиономия идеолога Мюнце, бледная и не очень четко выполненная, но вполне приемлемая на взгляд неспециалиста в искусстве. Не будучи поклонником ни Его, ни отца Альберта, Дитер позаботился об их присутствии из нежелания отставать от других, что раньше вешали на лучшие места портреты прежнего президента и членов его семьи. Вне брака с ним Альма бы ни за что не повесила партийных знаменитостей в своем доме, но Дитер успешно
