– Компания. Она и будет с той торговли свой процент брать. А казначей раз в десять, или сколь сам положит, лет может своих дьяков слать, дабы учесть, как та торговля ведётся, да сколь с неё доходов имеют. А вот на отцов и дедов, Иван Юрьевич, ссылаться не стоит. При них иные задачи стояли, и они их исполнили по мере своего разумения. И раз мы нынче про иное думаем, значит справились наши отцы и деды преотлично. Ныне же господь Руси другие испытания шлёт, и решать их нам придётся самим, потому как предки о том и не ведали, и подсказать, как лучше – не могут. Одно могу сказать – государи стран закатных борются за право побольше земель под свою руку привести и под папскую веру их население окрестить. Так неужели единственный православный государь должен безучастно в стороне стоять?
– Оставь богу богово, а кесарю кесарево, – отмахнулся Головин. – Не знаю почему, но твои идеи и вправду приносят доход, хоть и не всегда выглядят однозначно верными. Но столь серебра, сколько ты за казённые товары в этом году привёз – давно в казну не поступало. А потому скажи – сколько от того торга иметь думаете? Всё же полная монополия для каких-то купчишек – это слишком рисковый шаг. Такого на Руси и верно, ещё никто не делал.
– А что такого, Пётр Иванович? На черносошных землях крестьяне сами собой распоряжаются и ничего, налог с них казна берёт завсегда. Тут-же просто вместо крестьян купцы будут. А доход ещё не считали, только прикидывали. Да и будет он не скоро, годика через три, думаю. И то, коли господь сподволит.
– А ты крестьянина с купцом не путай, князь. У одного земля-кормилица, которую с собой не унесёшь, а у другого – лишь мошна на уме. Кинул калиту в подсёдельную суму и поминай, как звали.
– Ну, так откуп-то ещё никто не отменял, Пётр Иванович. Пришлёшь кого лет через пять, да посчитаешь, что да как. А уж купец свою выгоду быстро просечёт.
– А чего через пять-то? – хитро прищурился казначей.
– Так это по-старине повелось: на новинах-то лет пять оброк не платить да налоги не брать. А земли-то за океаном как есть новины.
– А вот это как посмотреть, – улыбка Головина была, что называется "до ушей". – И вообще, пять лет, срок большой. А велик ли пай будет в новой компании? Иль решил всё своему Руссо-Балту оставить?
– Ну нет, Руссо-Балт пусть с Европой торгует. А для Америки надобно отдельную компанию заводить. И голову ломать названьем не будем. Так и назовём её РАК – Русско-Американская компания. А что? Простенько и со вкусом. Даровать ей монополию на торговлю с Новым Светом и обустройство там торговых факторий и прочего – и пусть купчишки стараются. А паи? Паи да, не дёшевы, но ведь и в Руссо-Балте они не сабляницу стоили, однако и приносят изрядно. И вот кому-кому, а тебе, Иван Юрьевич, и тебе, Пётр Иванович, я бы предложил не скупиться и прикупить несколько. Уж поверьте, деньги те быстро отобьются.
– Так нет же ещё компании никакой, – хитро прищурился Головин.
– Так ведь дозволение от государя надобно, на торговлюшку заокеанскую.
– А вот тут мы тебе и помочь можем, не правда ли, Иван Юрьевич?
– И благодарность моя будет ощутимой, – склонил голову Андрей.
* * *
Дьяк Большого дворца Тишка Мелентьев с внимательным интересом рассматривал новые стены Усолья-на-Камском, рубленные сразу после казанского вторжения приснопамятного семь тысяч двадцать девятого года и в задумчивости чесал затылок прямо через шапку-колпак с дорогой собольей опушкой. Ещё бы, слажены ведь они были предивным способом, этакими лучами, как ему показали на генеральном плане в воеводской избе.
Сейчас, когда сани везли его на другой берег Камы, он в очередной раз оглядывал грозное строение и соотносил виденное со сказанным. А ведь и вправду выходило, что защищать такую крепостицу куда удобней, чем те, что привычно ставили везде московские розмыслы. Впрочем, и это он знал не понаслышке, на южной черте городки изначально рубить будут именно по такой системе. И это правильно: татары народ такой – в основном пограбить мастера, но могут и на осаду решиться. А на такой орешек, да с пушками, они явно нападать не решаться. Ну, если только изгоном попробуют или очень большой ратью. Так что будет где люду отсидеться.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
– Слышь, дьяк, не заморозило тебя там? – спросил обернувшийся возничий.
– Нормально всё, вези давай, – недовольно буркнул Мелентьев, поглубже кутаясь в волчью полсть. Морозец и вправду явно крепчал, а ветерок, гулявший вдоль русла, только помогал тому выстужать человечка. Но ехать-то надо было. Вот и терпел дьяк дорожную муку.
Нет, будь его воля, ни в жизнь бы он не поехал в этот медвежий угол, где к его чину никто не испытывал никакого пиетета. Хотя и величали с вежеством, но шапки не ломали, да и вообще не считали пришлого величиной. А зря, он, Тихон, и к самому государю вхож бывал. Вот и нынече, можно сказать, по его повеленью в дальний путь сорвался.
Уж так получилось, что в этом году Пушечный двор не отлил для войска ни одного нового орудия, пустив все заготовки в утиль из-за брака. А с камской украйны от доброхотов пришли вести, что на заводике у князя Барбашина с этим делом всё отлично обстоит. Вот и послали его в Княжгородок расспросить да разузнать, что да как на том заводике заведено, и отчего тамошние мастера свой урок делают вовремя.
Только вот с учётом того, кем за последние годы стал князь, да и кем был его тестюшка среди дьяческой братии, работёнка выходила нелёгкая. Привык уже дьяк, что в чужой вотчине добром никто свои секреты не поведает, а то и вовсе, норовят такого вот проверяющего ножом в бочину ткнуть. Мол, убили тати человечка, боже, как их земля-то носит! Могут даже этих татей потом сыскать и повесить, только умершему-то с того какой прок?
Однако князев тестюшка пообещал дьяку, что встретят его с вежеством и покажут всё, что попросит. Верилось, конечно, с трудом, но и врать Луке смысла не было.
Первые же сведения о вотчине князя он начал собирать ещё в государевом городке. Здесь о них говорили много и разно. Только знай, успевай запоминать. А запоминать, оказывается, было что! Князь-то на поверку тем ещё самодуром оказался. И мастеров своего дела не любил вельми. Иначе как объяснить, что если была такая возможность, то к делу он старался подрядить молодых да неопытных, а то и вовсе, не привычных к выбранному труду людей? Так, пахать землю он сажал холопов из горожан, а рыть каналы и строить заводы с плотинами – бывших крестьян, хотя, казалось бы, нужно всё наоборот. Просто, как пояснил один мужичок, с которым дьяк распил баклажку местного пива, делалось это для того, чтобы не могли люди князю перечить со словами: "так при отцах и дедах заведено было". От подобной фразы князь, по словам того мужичка, буквально зверел и за малый проступок мог человека легко на конюшню отправить. Потому как надобно было князю, чтобы людишки не как раньше, а как он хочет, делали. Но ведь спокон веков дети у отцов науку перенимали и через то умельцами становились. На том вся Русь стоит, а князюшке это не по нраву выходит. Видать пороли в детстве мало, вот самодуром и уродился. Хотя зерно правоты в его деяниях дьяк отыскал. Ведь ежели отрок дела порученного не ведает, то его учить надобно. А учить-то будут так, как князюшке хочется. Оттого у него хлеборобы ямы роют, а глиномесы – хлеб растят. Одно было непонятно Тимофею, как при этом вотчина у князя ещё доходы приносит?
Хотя солеварщик-то у него как есть, был из тех самых нелюбимых им мастеров, что ещё и при старом хозяине работал. Так что с солью понятно всё. А соль, она и на Москве – соль. Возможно, она-то всё и окупает.
Но доходы князя – это его дело, а вот местный Пушечный двор – дьяческое. И то, что про него расписывали, вызывало у Тишки одновременно оторопь и удивление.
Ведь как работали мастера на Москве? Жили работники в своих избах рядом со столицей и к 8–9 утра приходили на работу, чтобы в 11 уже уйти домой на обед. Ходили пешком полчаса – час, там обедали, спали на печи пару часов, и часов в 15–16 возвращались на работу. Потом работали часов до 17–19 и шли домой. Причём зимой, по причине морозов и короткого светового дня, режим работы урезался ещё больше. И то мужички роптали, что, мол, иноземцы всю душу выпивают работой своей.
