далее двинем.
– В поход?
– Ага, пора кайсакам о себе напомнить.
– Вы ужо напомнили, – печально усмехнулся Арапов. – Все войско ордынское зараз порубали. Пленных-то не боля десятка наберется.
– Вот и оставим их вам, – подмигнул ему Меркурьев. – Пущай восстанавливают, што пожгли, сволочи.
– А хто за ними приглядывать будет? – нахмурился Арапов. – Нас осталось-то всево ничево.
– Да ты не прибедняйся, Васька, – дружески хлопнул его по плечу Меркурьев. – Не все со мной в поход идут. Десятков пять с тобою остаются. Оне и примкнули к нам, штоб сообча до Сакмары дойтить!
Глаза Арапова просветлели:
– А хто остается-то?
– Утречком увидишь.
– Надолго?
– Уверяли, што навсегда!
Атаманы помолчали.
– Дык ты мне так и не обсказал, как про нашу беду проведали и на подмогу в акурат поспели? – спросил Арапов.
– Щитай, што Хосподь вам подсобил. А мож, и случай! – Меркурьев хитро прищурился. – Мы на пару днев хотели ешо задержаться в низовьях реки для охоты. Но што-то на меня нашло. Што-то встревожило. Привиделась деваха молодая да красивая. На цыганку похожа. Говорит мне она: «Вставай, атаман, казаки на Сакмаре в бою неравном гибнут. Токо ты могешь спасти их, коли поспешишь!» Сказала и исчезла, как и не бывала. Я-то зенки продрал и подумал, што уж лучше у тя передохнем, а вишь, как получилось?
Арапов подумал про Мариулу и ее колдовство. Но вслух не сказал про то ни слова. Меркурьев бы не поверил его рассказу про девушку, а если бы поверил, то завалил бы вопросами. И Мариула во время похорон избегала встречи с яицким атаманом, а затем и вовсе куда-то скрылась. Решив порасспросить ее о видении Меркурьева чуть позже, когда казачье войско уйдет в поход, атаман вздохнул и, глядя на собеседника, сказал:
– Знать, Хосподь подсобил, а не случай. Случай он што – слепой. Незрячий, как крот. А Хосподь высоко и все видит.
– Тады айда на боковую, брат-атаман, – зевнул Меркурьев. – У тя все хорошо будет, поверь. Такех настырных людей, как ты, и Хосподь, и судьба любит!
– На их любовь и уповаю я! – вздохнул Арапов. – А то, што я жив и здеся, токо их любви и заботе зараз обязан!
– Об чем энто ты? – засыпая, переспросил Меркурьев.
– Душа замирает от мысли, што Россее отселева пользу посильну несу! Я живу для России, воюю для нее и, покудова жив, завсегда служить токо ей буду! В том ешо раз даю свое клятвенное слово! Слово атамана Василия Арапова!!!
Заключительная глава
Танбал скакал и видел, как казак сзади, придерживая левой рукой узду, правую, с пистолетом, вытянул вперед.
– Пригнись! – громко закричала скакавшая рядом Юлдуз.
Султан сразу уронил тело на коня, и пуля коротко пискнула возле самого уха. Он пришпорил коня, но до него донесся дикий возглас преследователя: «Не уйдете, гады!» – и вновь прозвучал выстрел.
Заряды закончились. Кочегуров затолкнул пистолеты за пояс и тоже пришпорил коня. Он целую ночь искал спасающегося бегством султана и ту, которая стала для него дороже жизни.
Вдруг впереди что-то произошло. Всадники разделились. Султан свернул в лес. Видимо, он надеялся укрыться в нем от преследования, а может… Девчонка уходила, нахлестывая коня все яростней.
Есаул погнался за ней, решив позаботиться о своем счастье, а не ловить какого-то неудачника, до которого ему не было никакого дела.
Кочегуров продолжал преследовать Юлдуз. Раза два она кидалась в кусты, но конь грудью налетал на густые заросли, и снова она оттягивала его дорогу и пускала вскачь.
Они оставили за собой уже добрых пару верст от того места, где султан свернул в лес.
Юлдуз скакала куда глаза глядят. Слезы застилали глаза, а из груди вырвались рыдания. И от этого ей становилось легче. Она все пришпоривала и пришпоривала коня. А что оставалось делать, на что надеяться? Надо только увести настырного преследователя подальше от султана. А потом…
И опять накатывалось гневное до спазм в горле проклятие преследователю. Она должна спасать султана и потому должна скакать, остаться живой, должна, должна…
Конь споткнулся, угодив ногою в нору, и Юлдуз с маху, на длинном прыжке коня, рухнула вниз. Она пыталась уцепиться за уздечку, за гриву, но пальцы ее бессильно проскользнули мимо, небывалый страх ударил в душу, и она потеряла сознание.
Очнулась она крепко связанной на траве. Рядом сидел преследовавший ее казак и жарил над костром ломтики мяса. Танбала рядом не было, а значит, ему удалось спастись!
Странно, но Юлдуз не испытала при этом никакой радости. Наоборот, она почувствовала, как глаза ее наполнились слезами. И хотя гнев, горечь и ненависть к казаку клокотали в ней, слезы быстро остыли, словно заледенели на ресницах. Но теперь ей не было страшно за Танбала, потому что пленивший ее казак не отвлекся на султана, а почему-то выбрал ее.
Второй раз она очнулась, когда казак вез ее на коне, усадив перед собой и крепко, но бережно прижимая к себе. Странно, но ей это показалось приятным. Юлдуз ужаснулась: не сходит ли она с ума?
По лицу девушки пробежала дрожь, когда взвился и загулял над холодным небом чей-то вольный голос. Это пел казак, пленивший ее. Его голос громко звучал над лесом.
Когда Юлдуз очнулась в третий раз, она с трудом подняла голову и все поняла. Казак привез ее обратно, в свою разрушенную крепость. Девушка уронила голову. Она увидела полчище казаков, недавно разгромившее войско Танбала. Юлдуз впервые представила себе силу, против которой пытался противостоять султан, подстрекаемый хивинским ханом, и ужаснулась. А казак все крепче прижимал ее к себе и пел, пел, пел…
Сжигаемая стыдом Юлдуз рванула вперед. Казаки стояли на огромной поляне и приветливо махали им руками. Счастливые их лица приветливо улыбались.
– Здравствуй, Петро!
Это крикнул пленившему ее казаку высокий, крепкий человек, стоявший ближе всех.
– Здорово, Евдокимыч! – ответил тот.
– Ково везешь так бережно? Уж не султана ли?
– На кой черт он мне сдался. Невесту свою везу! – удивил ее ответом казак и раскатисто захохотал. – Я ж те обещал, Евдокимыч, што обжаниться хочу? Вот прямо щас и познакомлю всех вас со своей красавицей невестой.
* * *
Ночь минула без сна и без еды. Султану Танбалу казалось, что жизнь вокруг остановилась, замерла. Светало. День обещал быть жарким. Стараясь притупить острое чувство голода, Танбал жевал траву, и на его губах высыхал горький зеленый сок.
На дороге, разграничивающей лес и степь, возникло какое-то оживление. Султан насторожился. Как ни трудно и боязливо было шевелиться, он приподнял голову. То, что он увидел, повергло его
