– Я всего лишь посыльный, – ответил я. – Пожалуйста, объясните мне суть дела, и я попытаюсь передать эту информацию по назначению.
Большие руки Арундеса схватили что-то невидимое. Его напряжение и гнев были осязаемы.
– В течение трех лет консульство разрешало раз в неделю передавать по своему бесценному мультипередатчику данные телеметрии. Они свидетельствовали о медленном, но неуклонном распаде антиэнтропийной оболочки – приливов времени – внутри Гробниц и вокруг них, странном, противоречащем всем теориям, но постоянном. Когда распад был замечен, нам разрешили вылететь сюда. Уже полгода, как мы здесь. У нас есть данные, которые свидетельствуют, что Гробницы открываются… движутся к синхронности с «настоящим моментом», но – увы! – через четыре дня после нашего прибытия приборы смолкли. Все разом. Мы умоляли этого сукина сына Лейна, чтобы нас допустили хотя бы настроить их, заменить датчики, если уж нельзя присутствовать там лично…
Ноль реакции. Покинуть Китс не дают. Связаться с университетом не разрешают… хотя с прибытием эскадры ВКС это стало намного проще. Мы пытались отправиться вверх по реке без разрешения, но амбалы из морской пехоты перехватили нас у шлюзов Карлы и вернули назад в наручниках. Четыре недели я отсидел в тюрьме. Теперь нам дарована свобода без толку слоняться по Китсу, а если мы снова покинем пределы города, нас засадят на неопределенный срок. Можете ли вы помочь?
– Не знаю, – ответил я. – Я хочу помочь Вайнтраубам. Возможно, дело бы сильно продвинулось, попади ваша экспедиция на место. Вам известно, когда откроются Гробницы?
Физик-темпоралист мрачно развел руками.
– Будь у нас новые данные! – Он вздохнул. – Может, они уже открылись, а может, не откроются еще полгода.
– Вы употребляете слово «открыты» в обычном смысле?
– Конечно, нет! Гробницы Времени «физически» открыты для осмотра со времени их обнаружения, уже четыре стандартных века. Словом «открытие» я обозначаю момент, когда исчезнут временные завесы, скрывающие их внутренние отсеки, синхронизацию комплекса с локальным временем.
– Под «локальным» вы подразумеваете…
– Время этой Вселенной, разумеется.
– И вы уверены, что Гробницы движутся назад во времени… из нашего будущего? – спросил я.
– Назад во времени – безусловно, – уверенно ответил Арундес. – А что из нашего будущего – не могу утверждать. Мы даже не знаем наверняка, что означает «будущее» с точки зрения темпоральной физики. Возможно, это набор синусоидальных волн вероятности, или мегапоэтическое дерево вариантов, или даже…
– Но чем бы оно ни было, – перебил я его, – Гробницы Времени и Шрайк пришли оттуда?
– Гробницы Времени – наверняка, – подтвердил физик. – О Шрайке мне ничего не известно. Полагаю, это миф, не более, и его питает та же жажда сверхъестественных истин, что движет всеми религиями на свете.
– Даже после того, что случилось с Рахилью? – тихо спросил я.
Мелио Арундес гневно взглянул на меня.
– Рахиль заразилась болезнью Мерлина, и это настоящая болезнь, болезнь антиэнтропийного старения, вовсе не похожая на раны от зубов мифического чудовища.
– Раны от зубов времени не миф, – возразил я, удивившись, что так лихо орудую дешевой философией. – Но суть в другом: как поступят с Рахилью хозяева Гробниц, Шрайк или кто там еще? Вернут ли они ее в «локальный» поток времени?
Арундес кивнул и уставился мимо меня на крыши. Солнце спряталось за облака, и утро сразу поблекло, красные черепицы потускнели, заморосил дождь.
– И еще, – продолжил я, к немалому своему удивлению, – любите ли вы ее по-прежнему?
Физик медленно повернулся ко мне и буквально обжег взглядом. Я чувствовал, как мысль дать мне отпор – возможно, физически – созрела в нем, дошла до полного кипения и рассыпалась огненными искрами боли. Он залез в карман пиджака и показал мне голографию уже седеющей, но привлекательной женщины и двух молодых людей.
– Моя жена и дети, – негромко произнес Мелио Арундес. – Они ждут меня на Возрождении-Вектор. Если даже Рахиль… выздоровеет, то, когда ей исполнится столько же, сколько было к моменту нашей встречи, у меня за плечами будет уже восемьдесят два стандартных года. – Безнадежно махнув рукой, он убрал снимок в карман. – Но я по-прежнему ее люблю.
– Готовы? – нарушил тишину чей-то голос, и я увидел в дверях Хента и Тео Лейна. – Катер взлетает через десять минут, – сообщил Хент.
Поднявшись, я протянул руку Арундесу.
– Я попытаюсь, – пообещал я ему на прощание.
Генерал-губернатор Лейн отправил нас в космопорт на одном из скиммеров своей охраны, а сам вернулся в консульство. Военный скиммер был едва ли комфортабельнее личной машины дипломата, зато летел быстрее. Мы уже пристегивали ремни, прижатые к креслам защитным полем, когда Хент спросил:
– Что за дело было у вас к этому физику?
– Просто возобновил старое знакомство с незнакомым другом, – ответил я.
Хент нахмурился.
– Что вы обещали ему, когда сказали, что попытаетесь?
Катер задрожал, дернулся, и тут же рванулся вперед – стартовая катапульта зашвырнула нас в небо.
– Обещал помочь навестить больного друга, если сумею.
Хент не спускал с меня враждебного взгляда, но я вытащил блокнот и занялся набросками интерьеров «Цицерона». Я не отрывался от рисования все пятнадцать минут полета, до самой стыковки с «прыгуном».
С бьющимся сердцем я шагнул из портала на административный терминекс Дома Правительства. Еще один шаг перенес нас на галерею Сената, где Мейна Гладстон выступала перед битком набитым залом. Имиджеры и микрофоны доносили ее речь до Альтинга и сотен миллиардов напряженно внимающих граждан.
Я взглянул на свой хронометр: 10:38. Наша отлучка продлилась всего девяносто минут.
Глава двенадцатая
Здание, в котором размещался Сенат Гегемонии, больше походило на Сенат Соединенных Штатов восьмисотлетней давности, чем на величественные сооружения, воздвигнутые для руководящих органов Северо-Американской Республики или Первого Всемирного Совета. Главный зал заседаний был опоясан галереями в несколько ярусов. Он легко вмещал все три с лишним сотни сенаторов миров Сети и более семидесяти представителей колоний-протекторатов с совещательным голосом. Ковры гранатного цвета расходились лучами от центрального подиума, где обычно сидели временный председатель Сената и спикер Альтинга, а сегодня восседала сама Мейна Гладстон, глава правительства Гегемонии. Столы сенаторов были изготовлены из древесины мюира, подаренного тамплиерами Рощи Богов, считавшими его священным. Свечение и аромат полированного дерева создавали в зале особую атмосферу даже сейчас, когда он был заполнен так, что яблоку негде упасть.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
