мало об этом думают!
То та карточка нравится, то эта. Принцесса взяла и набрала себе на целых два франка.
— Я беру эти!
— Bien, mademoiselle!
Хвать-похвать, а денег-то и нету.
Ах, эти принцессы! Народ легкомысленный! Забыла захватить кошелёк.
— Положенье, вы сами понимаете, тонкое! — рассказывал мне Загогуленко. — Ведь не должать же принцессе в мелочной лавке!
Принцесса смутилась.
По словам моего друга.
— Это было ужасно! Она покраснела! Она готова была плакать, рыдать, бежать на край света! Конечно, она так воспитана, что ничем этого не выдала! Ни-ни! И виду не подала! Но я, уж слава Богу, насмотрелся на ихнего брата, на принцесс. Понимаю без слов. Я чувствовал, что она готова была провалиться сквозь землю! Минута была ужасная!
И даже через три года при воспоминании об этой минуте мой друг вытирал пот со лба.
Принцесса, словом, смутилась, хоть и виду не подала.
— Хорошо, я зайду в другой раз. Или вы мне пришлёте.
Но тут Загогуленко снял шляпу, сделал поклон и сказал:
— Votre Altesse![139] Если позволите…
Услыхав «Votre Altesse», продавщица, конечно, засуетилась.
— Oh, Votre Altesse! Это ничего не значит, это решительно ничего не значит.
Но Жан Загогуленко отстранил её рукой и спросил
— Сколько?
— О, всего два франка! Всего два франка!
Загогуленко подал два франка.
— Она ожила! — рассказывал он. — Вы понимаете, она ожила! Конечно, она и виду не подала! Но она ожила! Ах, как она улыбнулась! Это была её первая улыбка!
И Загогуленко при этих словах слегка бледнел, померкал глазами и испускал вздох.
— Как? Неужели с этой минуты принцессе ни разу в жизни не случалось улыбнуться? Бедная принцесса! — воскликнул я как-то совершенно искренно.
Но Загогуленко уничтожил меня взглядом:
— Её первая улыбка мне!
Словом, принцесса ожила, улыбнулась и сказала:
— Благодарю вас. Вы позволите мне вашу карточку, чтоб прислать…
Жан Загогуленко счёл долгом поклониться раз восемь:
— О, принцесса, помилуйте… такие пустяки…
Но принцесса попалась с норовом:
— Нет, нет, иначе я не беру.
И мой друг подал ей карточку:
Jean de Jean
Zagogoulenko
fils de secretaire du College.
Принцесса, по словам Загогуленко, сказала: «merci», — мой друг поклонился, бросился — отворил дверь с поклоном, пропустил принцессу, потом ещё раз поклонился ей вслед, пошёл домой, к себе в отель, забрался на пятый этаж и бросился в постель «полный мыслей».
— И что же бы вы думали, — рассказывал он всегда с волнением, — не прошло и получаса!
Не прошло и получаса, как хозяин, сам хозяин отеля отворил его дверь и торжественно сказал:
— Monsieur! Человек принцессы Астурийской желает вас видеть!
Жан Загогуленко вскочил, оправился перед зеркалом, откашлялся и торжественно сказал:
— Просите человека принцессы Астурийской, пусть войдёт!
Вошёл человек принцессы Астурийской, весь в глубоком трауре.
Все принцы между собою в родне. У принцесс всегда кто-нибудь из родни да помер, и потому их лакеи всегда ходят в трауре.
Мой друг сказал человеку принцессы Астурийской «здравствуйте», а хозяину гостиницы повелительно:
— Оставьте нас одних.
— Son Altesse[140] прислала вам два франка, monsieur, и приказала вас, monsieur, ещё раз благодарить! — сказал человек принцессы Астурийской
Мой друг был потрясён. «Ещё раз благодарить!»
— Мой привет… мой поклон… Нет, нет, засвидетельствуйте моё почтенье… мою преданность принцессе…
Он взял у человека принцессы Астурийской два франка и дал ему пять франков на чай.
Человек принцессы взял и даже не поблагодарил.
С этого и началось.
Мой друг никогда не мог забыть этого визита. И спустя три года, каждый раз при воспоминании об этом визите в отчаяньи хватался за голову и был близок к самоубийству.
— Мне не так следовало тогда поступить! Не так! В ожидании этого визита! Надо было немедленно, вернувшись домой, взять в отеле помещение внизу, в бельэтаже, в 100, в 200 франков, чёрт возьми!
А он бросился на постель «полный мыслей!»…
— Надо было дать лакею 100 франков! Не меньше! Не меньше!
Этим мой друг Загогуленко погубил и себя и принцессу.
Но не будем предупреждать событий.
На следующий день Жан Загогуленко, всё ещё «полный мыслей», шёл по той же самой улице, — и вдруг…
Принцесса Астурийская, шедшая навстречу, вдруг демонстративно, при всех, среди белого дня, зашла в ту же самую лавочку, где продают почтовую бумагу.
— Но, может быть, ей нужны были опять почтовые карточки. Принцессам делать нечего, вот они и пишут! — несколько раз пробовал я выражать догадку.
Но мой друг всякий раз убивал меня возражением:
— Это после того-то, как она накануне купила почтовых карточек на целых два франка?!
И он разражался саркастическим, сатирическим, сардоническим смехом.
Мне оставалось только беспомощно разводить руками, а мой друг, наклонившись к самому моему уху, шептал:
— Она меня не могла не заметить! Я шёл напротив. Она меня не могла не за-ме-тить…
Мой друг, конечно, «всё понял» и зашёл в лавочку.
— Даже продавщица улыбнулась! — рассказывал он. — Конечно, она и виду не подала, что улыбается. О, эти продавщицы в Ницце, они отлично выдрессированы, им часто приходится иметь дело с принцессами! Она и виду не подала, что улыбается! Но я по глазам увидел, что она улыбается.
Принцесса отобрала себе почтовых карточек, обернулась, увидела моего друга Загогуленко и улыбнулась.
— Будто тут только заметила.
Мой друг Загогуленко позволил себе тоже с поклоном улыбнуться. Он считал уместным даже пошутить:
— Не прикажете ли уплатить, Votre Altesse? — приготовил он уже фразу.
Но разве с принцессами надо говорить? С принцессами не надо говорить!
— А! — говорит мне часто мой друг. — Вы, конечно, не знаете! Но эти принцессы, это — такой народ, такой народ!
Вероятно, очень продувной народ.
Принцесса без слов поняла, что он хотел сказать, улыбнулась, заплатила два франка и ушла.
Пока мой друг делал свои придворные поклоны, принцессы уже не было в лавочке.
Мой друг вернулся домой уж совсем без мыслей. Он не знал, что думать!
На следующий день, час в час, минута в минуту, он был на том же самом месте.
И снова из-за угла навстречу ему шла принцесса!
На этот раз, однако, она была благоразумна. Она не зашла в лавочку.
На третий день он снова в тот же час встретил её на том же месте, на четвёртый, на пятый.
— Она с точностью заметила час, когда я гуляю!
И мой друг, — надо отдать ему полную справедливость, — был всегда аккуратен и не заставлял принцессу дожидаться.
При встрече с принцессой Жан Загогуленко делал шаг в сторону, отвешивал глубокий поклон, она кивала головой, и они расходились в
