— Диего! Посмотри на меня, милый!
Я обхватила холодные щеки мужа ладонями и попыталась в духоте кареты согреть его своим дыханием.
— Прошу тебя, открой глаза…
И он вдруг открыл. Посмотрел на меня непонимающим взглядом, который, впрочем, почти сразу прояснился. Я заставила свои непослушные губы растянуться в улыбке.
— Диего, пожалуйста! Держись! Я уже послала за доном Сальвадоре…
Губы шевельнулись, Диего явно силился что-то сказать, но вместо слов из угла рта вытекла лишь новая струйка крови. В движении посиневших губ мне почудилось собственное имя…
— О Творец, что я наделала! Милый, прошу тебя, прости… О-о-о, нет, лучше злись на меня, проклинай меня, только живи!
Неестественно синие губы Диего почти полностью окрасились кровью. Бледное лицо вдруг побагровело от натуги: он пытался сделать вдох, но получалось плохо. Я видела, как он борется сам с собой, пытаясь унять обуявший его страх, видела, как его губы сложились в подобие улыбки, видела, как рука его потянулась к моему лицу, тронула подбородок… и бессильно упала.
Бледное лицо вновь налилось кровью, грудь судорожно дернулась в мучительной агонии, глаза закатились — и в следующий миг голова мужа пугающе потяжелела в моих руках.
— Диего… Диего, прошу тебя… не надо, не умирай! Не оставляй меня одну!
Но он уже не слышал — я поняла это не сердцем, которое не желало его отпускать, а отдаленными уголками помутившегося рассудка. Я смотрела на бездыханного мужа и сама не могла дышать: грудь разрывало от невыносимой боли, как будто у меня самой были сломаны все ребра. Когда карета остановилась, из моего горла вырвался протяжный полустон-полукрик:
— Не-е-ет!!!
— Святой боже, Вельдана! — раздался снаружи встревоженный голос Изабель. — Почему ты кричишь? Тут и так все вокруг помешались, что происходит?
Дверца кареты распахнулась, и я увидела испуганное лицо Вуна. Он перевел потемневший взгляд с меня на неподвижное тело хозяина и в нерешительности отступил.
— Да что там, Вун? — голос Изабель стал слышен ближе. — Почему Диего не выходит? Что с Вельданой?
Горький спазм сдавил осипшее горло: теперь я даже под пыткой не могла бы издать ни звука. Воздух входил в мои ноздри короткими, судорожными рывками. Неизбежное случилось: Изабель сунула голову в карету. Несколько мгновений она пыталась привыкнуть к полумраку после яркости солнечного дня, а затем коротко охнула, увидев Диего, лежащего на бархатной обивке дивана.
— Господи, что с ним?! Он ранен?! Ты послала за доктором?!
Шурша ворохом широких юбок, она втиснулась в карету, оттолкнула меня и дотронулась до мертвого лица сына.
— Диего, мой мальчик!.. — ее голос стал тише и отчетливо задрожал. — Что с тобой, милый? Тебе плохо? Очнись, это мама… Боже мой… боже мой… Диего, открой глаза, заклинаю тебя всеми святыми!
— Он умер, — с трудом протолкнув застрявший в горле комок, чужим голосом произнесла я.
— О!.. — воскликнула Изабель. — Что? Не может быть… не может быть… Диего, мой мальчик, проснись! Дыши… о, пресвятая дева-мать, молю тебя, дыши!
От духоты и пропитавшего карету запаха свежей крови у меня потемнело в глазах, а желудок скрутило узлом. Пока меня не стошнило прямо на мертвое тело, я, неуклюже путаясь в юбках, выползла из кареты с другой стороны. Ко мне услужливо подскочил раб — из домашних телохранителей, и я, пошатываясь, оперлась на его руку.
Истошный, полный невыносимой боли крик Изабель раздался в недрах кареты. Я обошла покачивающийся корпус вокруг, ухватилась пальцами за кованые прутья парадных ворот и буквально повисла на них.
Рассудок равнодушно отметил, что двор полон людей. Я узнала среди них домашних рабов, рабов с плантаций в широкополых шляпах — и вооруженных мечами бойцовых рабов, которым вообще-то полагалось находиться за частоколом тренировочной площадки. У нижних ступенек веранды, под кустом рододендрона, я заметила несколько неподвижных тел: военные мундиры выдавали в них стражей или аркебузиров.
Выходит, бунт произошел не только на Арене. Кто-то выпустил рабов на свободу…
На веранде показались две фигуры, в которых я не сразу узнала Лей и Кима. Оба выглядели крайне встревоженными, когда сбегали по ступенькам вниз.
Мои дети. Где мои дети? Если по поместью вот так запросто разгуливают вооруженные рабы, никто из нас не в безопасности!
Однако враждебности никто не проявлял. Среди домашних рабов явно царило замешательство, бойцовые, опустив мечи, тихо переговаривались, но даже не подумали воспрепятствовать нашим с Диего личным слугам.
— Госпожа! — подбежавшая ко входу Лей тронула мои пальцы, судорожно вцепившиеся в ажурный узор ворот. — Вы в порядке?
— Диего убили, — сообщила я на выдохе, не узнавая свой голос. — Где Габи и Сандро?
— В детской, с Сай. Их охраняют… — быстро шепнула Лей и запнулась.
Она выглядела потрясенной услышанной новостью — но явно не тем, что происходило вокруг.
Мимо нас прошел Ким с широко распахнутыми, словно невидящими глазами и остановился у кареты. Я оглянулась: свекровь, похоже, окончательно осознала постигший ее самый страшный кошмар. Вун пытался оттащить ее прочь от кареты, а она билась в его руках, бессвязно стеная. Нарядный кружевной чепец слетел с ее черных с проседью волос, но она ничего не замечала, то царапая лицо Вуна, то вцепляясь пальцами в собственные аккуратно завитые локоны. Ким гибкой тенью скользнул внутрь кареты и через несколько долгих мгновений извлек наружу тело хозяина — держа его на вытянутых руках, словно малого ребенка. Я взглянула на них и отшатнулась: черные, как угли, глаза Кима пламенели демоническим огнем на смертельно бледном лице. Не обращая внимания ни на кого, Ким, пошатываясь, понес мертвого Диего в дом. Бойцы, наводнявшие лужайку перед верандой, почтительно расступились.
— Кто еще пострадал? — тихо спросила Лей.
Не знаю, в самом ли деле она ожидала от меня ответа. Я взглянула на нее с удивлением, будто видела перед собой незнакомку. Лей явно знала, что готовил нам сегодняшний день.
Она предала меня, как и Джай.
— Твой Хаб-Ариф жив, — с трудом разжав губы, равнодушно бросила я. — Остальные — не знаю.
Отвернувшись от нее, словно она была пустым местом, я подобрала ворох юбок и побрела в дом.
Сквозь оставленную открытой дверь из покоев Диего в темный коридор сиротливо вползала полоска дневного света. У моей двери охраны добавилось: помимо привычных телохранителей, что в растерянности озирались вокруг и жадно впивались в меня вопросительными взглядами, я увидела здесь пару вооруженных бойцовых рабов. Завидев меня, они опустили глаза и склонили в приветствии головы — но не настолько низко, как того требовали правила рабского кодекса.
Я беспрепятственно прошла внутрь, обвела взглядом пустую спальню, заглянула в детскую. Сай, с дрожащими руками и полубезумными глазами, подскочила с кресла и подошла ко мне, ожидая указаний.
— Госпожа!
— Как дети? — я бросила взгляд на две кроватки под общим полупрозрачным пологом.
— Уснули… Но…
— Тебя никто не обижал?
— Нет, госпожа, — сглотнула Сай. — А… вас?
— Дон Адальяро убит, — сообщила я, подивившись безразличию собственного голоса. — Прошу тебя пока побыть здесь, с детьми. Я скоро вернусь.
Оставив застывшую в немом молчании Сай, я так же тихо, как вошла, вернулась обратно в коридор и шагнула в открытую дверь соседних покоев.
Диего лежал на краю широкой кровати, Ким сидел рядом, склонившись над ним. Окровавленная рубашка, которой Хаб-Ариф перевязал раны моего мужа, теперь бесформенной тряпкой валялась на полу. Длинные тонкие пальцы Кима медленно прикасались к одежде покойного: расстегивали пуговицы, развязывали шейный шарф и широкий парадный пояс, зачем-то поправляли кружевные манжеты. Я подошла ближе и, не слишком понимая, зачем, один за другим стащила с вытянутых ног Диего высокие сапоги. Вместе с Кимом мы избавили его от чулок, облегающих бриджей и заскорузлого от крови парадного жилета. Когда на Диего осталась одна лишь белоснежная рубашка с ярко расплывшимся по ней кровавым пятном, Ким на мгновение замешкался, но затем просто разорвал ее от ворота до подола.
