больше шума, чем непонятный агрегат, от которого позвякивали гаечные ключи в металлическом ящике, возле которого я стоял.
— Нашел! — Он вытащил желтые, с темно-синей полосой батарейки с надписью «ЭЛЕМЕНТ 343». — Давай твою бандуру…
Я снял все еще болтающуюся на шее «Десну». Он выдернул ее серый корпус из желто-рыжего чехла, ловко вскрыл батарейный отсек, вставил в него триста сорок третьи элементы, нажал на клавишу. Шведские сладкоголосые соловьи грянули песню про всепобеждающую власть денег. Несколько минут мы с Витьком слушали их буржуазные откровения, потом он отключил магнитофон и вернул его мне.
— Жаль, жена дома, стирает… — вздохнул трудовик. — А так бы усидели полбанки…
— А ты заходи ко мне в общагу, — предложил я.
— Зайду! Спасибо!
Покинув обиталище коллеги, я тормознул частника на «Москвиче» и он за рубль подбросил меня к общежитию. На входе я показал грустной тети Груне свое приобретение и поблагодарил ее за добрые советы. Возможно, она ждала от меня благодарности, выраженной в иной форме, но я решил, что не готов к этому и отправился в свой курятник. И только вставив ключ в замочную скважину, понял, что совершенно забыл про замок. А напрасно. В комнате царил идеальный порядок. Кто-то не только перемыл посуду, но и протер мебель и вымыл пол.
Аграфена Юльевна — больше некому. Возвращаться на вахту и скандалить я не стал. Во-первых, мне было лень. А во-вторых, я пять минут назад ее благодарил. Получается когнитивный диссонанс какой-то. И вообще, я стал замечать за собой некоторое смягчение натуры. Владимир Юрьевич даже горничным в гостиницах не разрешал заглядывать к нему в номер. А Сашок-лопушок, комсомолец-ударник, небось полагал такое поведение жлобством и мещанством. Кстати, надо бы почитать газетки на сон грядущий, дабы проникнуться духом эпохи. Чем я и занялся.
* * *
Утром я отправился на работу. Как ни странно, чтение официальной советской прессы мне помогло. Понятно, что в этом обществе действовала своего рода двойная мораль. С трибун говорили одно, а дома, на кухне, другое. Однако, чтобы ты там себе ни думал, находясь на службе или работе, ты должен вести себя так, как это не только считается общепринятым, но и вменяется государством в обязанность. Поэтому, ради выживания, в стенах педучреждения мне следует засовывать подальше Вову — прожженного делягу и полубандита — и выпячивать на первый план Шуру Данилова — до оскомины правильного комсомольца.
С этими благими намерениями я вступил в стены учительской. Едва я миновал ее порог, все разговоры оборвались и все головы повернулись в мою сторону. Признаться, мне стало не по себе от этого молчаливого рассматривания. Что-нибудь случилось с Симочкой? Да нет, вот она стоит, честные-пречестные глазенки округлила… Я нанес военруку более тяжкие телесные повреждения, нежели показалось сначала? Тоже нет. Вон у окна сидит, буравит меня ледяным взором, от которого я, видимо, должен превратиться в снеговика…
— Доброе утро, коллеги! — сказал я, чтобы разрядить обстановку.
Помогло. Опять все загалдели, обсуждая свои учительские дела.
— Александр Сергеевич! — окликнула меня Раечка, директорская секретарша. — Загляните к Пал Палычу, пожалуйста!
Вот оно! Сейчас мне выволочку учинят. Я открыл дверь и увидел эту сладкую парочку — директора и заведующую учебной частью.
— Здравствуйте, Александр Сергеевич! — сказал Разуваев. — Проходите, садитесь!
— Здрасьте…
Опустившись на стул, я принялся ждать вынесения приговора. Может на этот раз все-таки выставят взашей?.. Так я с радостью! Пойду к Панкратычу в спортобщество «Литейщик», он, хоть и спьяну, золотые горы сулил, если я стану тренером городской команды, в основном — по самбо, но немного — и по карате.
— Как прошло совещание в райкоме комсомола? — осведомился Пал Палыч.
Я хотел было резануть правду-матку, чтобы уж точно выгнали, но тут в разговор вступила старуха Шапокляк.
— Я хочу, Александр Сергеевич… — напряженно-хрупким голосом начала она. — Нет, я просто обязана просить у вас прощения за те безобразные сцены, которые стали результатом моей предубежденности. Для человека моего педагогического стажа и жизненного опыта совершенно непростительно не суметь разглядеть в молодом коллеге человека, может быть излишне прямодушного, но искреннего и добросердечного.
Это было посильнее «Фауста» Гёте. Змея прячет ядовитые зубы и признает ошибки? Не верю! Скорее всего, она тоже услыхала о моем участии в пьянке сильных мира сего и прикусила свой раздвоенный язык. Однако, надо думать, не надолго. Ровно до тех пор, покуда не разобралась в ситуации. Нужно не дать ей разобраться. Вернее — не дать ей сделать вредные для меня выводы. Змеиный язык должен оставаться прикушенным как можно дольше, желательно — навсегда.
— Полагаю, Эвелина Ардалионовна, что и с моей стороны имела место некоторая неосмотрительность, — дипломатично отреагировал я. — Обязуюсь вести себя более подобающе.
— Вот и замечательно! — резюмировал директор. — Вы, товарищ Царева, впредь будьте снисходительнее к молодым кадрам. А вы, товарищ Данилов, побыстрее адаптируйтесь к коллективу и принимайтесь, наконец, за свой экспериментальный класс. Там вам невпроворот работы.
— Как раз вчера, на совещании в райкоме, принято решение провести спартакиаду среди школьников нашего города, — как бы, между прочим, вставил я. — Думаю, что моя задача, в числе прочего, заключается и в том, чтобы подготовить для участия в ней команду нашей школы.
Насчет спартакиады я не совсем соврал. Словечко это действительно мелькало в пьяном трепе завсегдатаев элитного кабака. Имеет ли она отношение к школьникам, за это я ручаться не могу, но можно поговорить с Кешей и, если что, навести его на эту мысль. Директору идея понравилась во всяком случае. Он торжествующе посмотрел на завучиху, которая состроила ханжескую улыбку.
— Вот видите, Эвелина Ардалионовна! — воскликнул Пал Палыч. — А молодой педагог, невзирая на свой не слишком удачный дебют, оказывается патриотом школы и города!
— В этом мы его всецело поддерживаем, — проквакала Шапокляк.
— И не только на словах, товарищ Царева! — подхватил Разуваев. — Надо пересмотреть свое отношение к учащимся восьмого «гэ» класса… Если уж товарищ Данилов берется сделать их ядром команды, которая будет с честью представлять нашу школу на городской спартакиаде, то наша святая обязанность поддержать не только классного руководителя, но и его ребят… Думаю, можно скостить двойки по поведению тем из них, кто проявит себя в спорте.
— Я могу считать вышесказанное решением руководства школы о моральном поощрении наших юных спортсменов? — поймал я его за язык.
— Что скажете, Эвелина Ардалионовна? — спросил Пал Палыч у посеревшей завучихи.
— Ну-у… Если Александр Сергеевич проявит себя, как классный руководитель, то почему бы нет? — прошипела та.
— Вот и договорились, — с чувством глубокого удовлетворения произнес директор. — Однако — звонок!.. У вас, товарищ Царева, урок в пятом «А»…
— Я помню, — буркнула Шапокляк и нехотя покинула кабинет.
— А у вас — «окно», товарищ Данилов, — продолжал Разуваев, когда завуч удалилась.— Советую поговорить о спартакиаде с нашим комсоргом, — добавил он. — Серафима Терентьевна близко к сердцу принимает все, что касается чести школы.
— Я так и сделаю, Пал Палыч! — пообещал я, поднимаясь.
Поговорить с Симочкой и впрямь не мешало. Надо же выяснить, что у них произошло с военруком? Может у них там любовная игра намечалась, а я въехал в чужие амурные дела, как глупый рыцарь на полудохлом коне. И я направил своего воображаемого Росинанта в Пионерскую комнату. На этот раз дверь не была закрыта, а старшую пионервожатую я все же застал. Увидев меня, она стыдливо заалела щечками, что лишь подзадорило неугомонного гуманиста Данилова.
— Как вы себя чувствуете, Симочка? — спросил я, усаживаясь на стул таким образом, чтобы ей затруднительно было удрать.
— Спасибо, Александр Сергеевич, но право не стоило вмешиваться.
— Во-первых, зовите меня Сашей. А во-вторых, во что мне не стоило вмешиваться?..
— А вы, разве, не знаете?
— Если вы о том, что я случайно услышал из-за двери, то — нет, не знаю…
— Не стоит, Саша…
— Нет, стоит!.. Я пошел на конфликт с коллегой, с которым, хочешь, не хочешь, мне придется работать как минимум три года! Если бы я ему начистил рыло в подворотне, вне рабочего времени — это одно, а вот — в рабочее время в Пионерской — совсем другое.
— Если вы думаете, что я стану восхищаться вашим рыцарским, в кавычках, поступком, — повысила голос старшая пионервожатая, — то вы глубоко заблуждаетесь!.. Мы отучаем ребят драться, а какой пример подаете вы?
— Давайте оставим педагогику в стороне, Серафима Терентьевна… Если я и впрямь помешал вам с Григорием Емельянычем, то немедленно отправлюсь перед ним извиняться!
Она потупилась.
— Нет, вы не помешали, Саша… Понимаете, он…
Глава 11
— Нет, пока
