Читаем без скачивания Тропой чародея - Леонид Дайнеко

Пока Добрый беседовал с Ульяницей, Беловолод и Ядрейка спустились в глубокую пещеру, где уже десять солнцеворотов жил Гневный, ни разу не выходя на земную поверхность. Идти пришлось почти на карачках, то и дело спотыкаясь, хватаясь руками за скользкие мокрые камни.

Там, куда они пришли, стояли могильный мрак и могильная тишина. Однако в этой черной тишине они за несколько шагов услышали дыхание человека. Тяжелое, прерывистое. Человек старался успокоить его, приглушить, даже, казалось Беловолоду, прикрывал руками рот, чтобы меньше вдыхать воздуха, но это ему не удавалось. У невидимого в темноте человека, наверное, было крепкое здоровое сердце и густая кровь. Вот почему он так глубоко и полно дышал.

Тихий голос нарушил тишину:

— Мир вам, люди, что за любовью пришли. Станьте на колени.

Ядрейка и Беловолод выполнили приказ. И как только они сделали это, сразу ярко вспыхнул свет, загорелось множество факелов и свечек, которыми были утыканы все стены. Так они загорались всегда — вдруг все! — и никто не мог понять, чья рука или чья таинственная сила зажигает их. Люди, впервые попадавшие в пещеру к Гневному, на несколько мгновений как бы теряли зрение от такого неожиданно вспыхивавшего пронзительного света. Он бил в глаза, пригибал голову к земле.

— Можете смотреть на меня, — милостиво разрешил Гневный. Получалось, что не от резкого света, а под взглядом Гневного люди точно столбенели, и нужно было его разрешение, чтобы глянуть на него, не поранив души и глаз.

Это был чернявый и худощавый мужчина с бритой головой, с тонкими черными усами, которые, точно пиявки, закручивались под носом. Он сидел на обыкновенном полевом валуне, сидел босой, крепко сжимая в правой руке дубовый посох, который венчало большое Око Совы. Око было сделано из червонного золота, а посередине, где должен быть зрачок, сиял драгоценный искристый камень зеленого цвета.

— Отвечайте по очереди, — приказал Гневный. — Кто вы, люди?

— Я — Ядрейка, рыболов из Менска, — сказал Ядрейка.

— Я — Беловолод. Пришел с женой. Живу у Ядрейки в Менске, — сказал Беловолод.

— Что вам надо от нас, люди?

— Моя жена хочет иметь дитя, — ответил Беловолод и торопливо добавил: — Я тоже хочу.

— Знаю, — сурово свел черные брови Гневный и прикусил тонкий ус. — Станьте спиной ко мне, смотрите в зеркало, глядите себе в глаза и отвечайте, как на божьей исповеди, на все то, о чем я буду спрашивать.

Они послушно повернулись и увидели перед собой большое зеркало — бронзовую пластину, отполированную до блеска, — ив нем свои растерянные лица.

— Вы хотите навести на рахманов княжескую дружину, чтобы она полонила нас. Да?

— Нет, — твердо ответили Беловолод и Ядрейка.

— Вы хотите, чтобы мы, свободные рахманы, стали боярскими холопами. Да?

— Нет, — снова прозвучало в ответ.

— Тогда вы хотите отравить самого Доброго, наше солнце земное, лучшего среди лучших. Да?

— Что ты говоришь, Гневный? — побледнел Ядрейка. — Как ты можешь говорить это? Да пусть я провалюсь сквозь землю на этом самом месте, пусть мои кости по всей пуще растаскают волки, если мы с Беловолодом держим на уме что-нибудь худое против Доброго и рахманов. Вашу общину и дорогу в общину я знаю давно. И ни разу не навел на вас злого человека.

— Я должен подозревать, — слегка улыбнувшись, сказал Гневный, — Мы, рахманы, как доверчивые дети. В городах и весях мы оставили свои оковы и начинаем думать, что все люди ангелы, что нет рабов, что никто на всей земле не стонет под кнутами. Вот почему я должен подозревать вас, ибо я — глаза и уши общины. А сердце общины, великое, неусыпное, что даже светится любовью к рахманам, конечно же, Добрый.

На его глазах, казалось, блеснула слеза сыновней верности и умиления. Он вытер глаза бледным сухим кулачком и вдруг совсем тихо спросил:

— А как там, наверху, дождь идет или солнышко светит?

Неожиданный вопрос сильно удивил Беловолода. Холодная тоска послышалась в голосе Гневного, растерянность и беззащитность. Гневный показался ему смиренным кротом, который всю свою жизнь обречен копаться, жить под землей.

— Будто бы ясно было, сухо, — ответил Беловолод. — А почему бы тебе самому не пойти, не глянуть?

При этих словах и Ядрейка и Гневный вздрогнули.

— Бог отнял у тебя разум, — воскликнул Гневный. — Я дал зарок свои земные дни провести в темноте. Для чего? Чтобы светло было рахманам. Да ты не поймешь, золотарь, или кто ты есть. Я хочу, чтобы светло было моим ближним, а чего хочешь ты?

— Я хочу, чтобы у меня был сын, — с упорством и даже какой-то злостью проговорил Беловолод. — Он станет мастером-золотарем, а если надо, то и воином Полоцкой земли.

Гневный засмеялся:

— Был тут у нас один вой. Прятался. И знаешь кто? Сам полоцкий князь Всеслав. Как его на Немиге разбили, прибежал к нам раны зализывать. Не один день в моей пещере сидел, все молчал, думал. Хотели мы его сделать рахманом. Добрый с ним говорил, в веру нашу уговаривал перейти, да все напрасно. Подался князь на Днепр и в тенета к Ярославичам попал. Сам виноват, что гниет теперь в порубе.

— Не виноват он, — взволнованно проговорил Беловолод. — Он крестному целованию поверил. Изяслав и его вероломные братья, нарушившие клятву, — вот кто виноваты.

— А ты тоже кончишь свои дни в темнице, — внимательно посмотрел на Беловолода Гневный.

— У рахманов же нет порубов, темниц, — вмешался в разговор Ядрейка.

— Нет, — согласился Гневный. — Зачем они нам? Самая страшная карп у нас — это когда изгоняют человека из общины, когда говорят ему: «Иди, куда бог поведет». Немного у нас таких людей, но они были. И все на себя руки наложили — тот повесился, "утопился, тот ни крошки хлеба в рот не взял, ни ковшика воды. Кто хоть миг побыл рахманом, не может быть никем другим. Добрый этому нас научил, и вечная слава ему от рахманов. А сейчас идите наверх. Там служба начинается, там вы увидите, как рахманы умеют ненавидеть.

Тотчас же погасли свечи и факелы, и Гневный растворился в темноте, умолк. Только и слышно было его спертое, напряженное дыхание.

Ядрейка и Беловолод вылезли из пещеры. Солнце ударило в глаза. Стоял ясный теплый день. Белые облака, как лохматые овечки, бежали по небосводу. Возле большого строения кругом стояли рахманы. Их было сотни две, если не больше. В центре круга стоял, что-то говоря и простирая руки к небу, Добрый. Но вот он подал знак, и все рахманы надели на головы островерхие шапки из собачьих шкур. Добрый что-то выкрикнул пронзительным тонким голосом, и все рахманы, нагнувшись, взяли с земли длинные лозовые прутья. Они взмахнули прутьями, запели молитву. И уже не Доброго увидели Ядрейка и Беловолод в середине круга, а большого деревянного идола с четырьмя лицами. Добрый сидел на лавке возле молодого дубка.

Наше проклятье тем,Кто в рабство отдал детей, —

угрожающе запели рахманы. Они медленно начали кружиться вокруг идола: Четырехлицый идол смотрел на всех и всех видел и, казалось, дрожал каждым своим сучком, каждой трещинкой, предчувствуя страдание.

Проклятье, проклятье тому,Кто раб и родит раба, —

пели рахманы. И вдруг они дружно, все разом, начали избивать идола прутьями. Зеленые сырые прутья крошились, ломались, и тогда тот, кому нечем было избивать идола, плевал на него или, безумно подскакивая, грозил ему кулаком. Лица у всех были красные, потные, горевшие лютой ненавистью. Некоторые зачерпывали полными горстями землю из-под ног, кидали ее, и скоро весь идол был заляпан грязью. Вот он завалился, упал, и рахманы начали топтать его.

Добрый внимательно следил за всем, что происходило. Победным торжеством светились его глаза. Когда идол упал, Добрый вскочил с лавки и, казалось, готов бы ринуться в гущу рахманов, однако сдержался, не ринулся, только радостная улыбка пробежала по старческому лицу. Наконец все натешились, устали, и тогда Добрый высоко поднял руку с бронзовым звоночком, зазвонил, крикнул:

— Хватит, братья!

Рахманы сразу притихли. Двое из тех, кто был помоложе, набросили на идола веревочную петлю, потащили его к воде отмывать от грязи. Идола почистят, высушат, обкурят сладко-пьянящим дымом, в богатом наряде поставят в нишу до новой службы. И до новых своих страданий будет он чуть ли не богом — ему будут кланяться, ему будут приносить в жертву клыки диких кабанов и свежее заячье мясо.

— Мы мстим своему прошлому, — начал объяснять Добрый, обращаясь к Беловолоду и Ядрейке. — Прошлое нельзя переиначить, как нельзя вернуть вчерашний день и ту молнию, которая однажды блеснула на небе. Мы караем дедов-прадедов. Когда-то на земле был золотой век. Сыны Адама и Евы жили в счастье и согласии — растили плоды земные, почитали своих богов, любили своих жен. Но однажды сильный ударил слабого, хитрый обманул доверчивого, и пошла отсюда в роду человеческом вражда-злоба. Наши деды по слабости своей, из-за трусости, очень уж они боялись смерти, стали рабами, земным прахом. Из-за них и мы должны всю свою жизнь быть рабами. Разве можно любить таких дедов? Они же не любили нас, будущих, подставляя выю под ярмо. Они в то время думали только о себе. Слабые души и хрупкие кости! Почему вы не взяли камень, меч, дубину, почему не погибли в битве, а стали на колени, смирились, навеки смирились с неволей, отдав и нас, потомков своих, в неволю?