Остаток пути по грубо вырубленному тоннелю с через равные промежутки встречающимися светильниками прошёл молча. И лишь при выходе в жутко похожую на оставшиеся в бесконечой дали станции метро подземную залу к ним подошла стройная девица в такой же, как и охранник, униформе. Почирикала вполголоса с сопровождающим, освободила его от конвоя. Но во взгляде, что она бросила на Александра, что-то ощутимо переменилось, когда она пристально, с неким пока ещё непонятным интересом, рассматривала его.
– Почему не в положенной красной одежде, раб? - процедила она холодным и весьма неприятным голосом. - Пять секунд наказания.
Порывшись в памяти, механик обнаружил, что ему как потенциально опасному субъекту, предписано передвигаться за пределами личной комнаты в ярко-алом комбинезоне.
– Да откуда ж мне его взять-то? - с сомнением спросил он.
Девица сладко улыбнулась, словно ей преподнесли миллион на блюдечке с голубой каёмочкой.
– За непослушание и пререкания с приставленным охранять гражданином - ещё пять секунд, - а сама, стерва, с надеждой уставилась на него - очевидно, ожидая дальнейших промашек с его стороны. И чуть ли не облизывалась от предвкушения…
Мгновенно осознав пагубность и бесполезность всяких разговоров с этой выдрой, Александр лишь пожал плечами. Однако при его комплекции и в противовес весьма субтильной конституции здешних аборигенов вышло это настолько внушительно, что охранница отпрыгнула, хватаясь за оружие. Побелевшее от испуга лицо её перекосилось, и трясущимися губами она выдавила:
– Гражданин Селестан, вы свидетель - попытка нападения раба на охрану. Ещё десять секунд наказания! И сутки карцера!
Наблюдавший за этой сценкой стражник, ещё не успевший уйти в боковую дверь, поморщился в ответ и неопределённо дёрнул плечом. И долговязая с невыразимым наслаждением на лице щёлкнула в сторону уже не ожидающего ничего хорошего человека выхваченным из кармашка пультом.
Вымахнувшая из полузабытого и доселе казавшегося безобидным ошейника боль полоснула словно кипятком по обнажённым нервам. Швырнула на грубый каменный пол, выворачивая в судорогах всё тело. И остатками уплывающего в безумие соображения Сашка понял, что не оставившей ни единой щелочки пыткой, ему даже не позволено потерять сознание…
Всё когда-нибудь кончается. Кончилась и эта боль. И Александра, каждая клеточка которого ещё вопила от боли, забросили в вагон, как мешок с картошкой. Холод стылого металл постепенно остудил горящее тело, а лёгкое покачивание и постукивание движущегося поезда даже помогло немного прочистить мозги…
В себя он более-менее пришёл лишь тогда, когда его безвольно обмякшее тело за руки выволокли из вагона, провезли немного на грязной и немилосердно трясущейся тележке. Сорвали одежду - последнее, что ещё связывало молодого старлея с родиной - и невзирая на его слабые попытки запротестовать по этому поводу, швырнули в какую-то тёмную яму с чавкнувшей жижей. Где-то наверху ещё расслышался горьковато-злорадный смех охранницы. Свет померк, хлопнула крышка - и наступила полная, даже какая-то неестественная тишина.
Против ожидания, в здешнем карцере вовсе не оказалось ни ледяного холода, ни удушающей жары. Ни надоедливо рвущих уши ревунов, ни ослепляющего, как только ты вознамеришься подремать, света прожекторов. Наоборот, поглотившая человека с головой густая жижа оказалась точно соответствующей температуре тела. Так что Александр не почувствовал почти ничего. Как удавалось при этом ещё и дышать в чернильных потёмках, оставалось только загадкой.
Пожав плечами, он вдруг ощутил… что не ощутил ничего. В панике замолотил руками и ногами, попытался ощупать себя - но с трудом уловил лишь быстро погасшее чувство некой вроде преграды. И всё. Захватившая человека жидкость неким изощрённым и коварным способом гасила абсолютно любое восприятие - так что Александр даже не мог с уверенностью сказать, не перевернулся ли он во время своих барахтаний вверх тормашками.
Ощущение, вернее полное отсутствие ощущений оказалось настолько гадкой штукой, что только силой воли заставивший себя замереть человек лишь предёрнулся от мысли - насколько же извращённые здешние средства наказания. Даже не знаешь толком, двигаешься ты или нет. Жив ещё или же отправился в места, откуда возврата нет…
"Сутки, говоришь? Ладно" - подумав немного, Александр старательно вызвал в памяти неуёмное качание маятника метронома, так надоевшее на репетициях полковой самодеятельности, где он пел в хоре баритоном. Зря, что ли, в блокадном Ленинграде по радиотрансляционной сети круглые сутки передавали именно стук метронома. Словно стук упрямо цепляющегося за жизнь сердца.
"Тик-так. Я жив, вы слышите? Тик-так! Я жив - и не вам дано прервать эту незримую нить! Тик-тук-так!"
И неясно - то ли воскрешённый жаждущим ощущений мозгом перестук нехитрого механизма звучал во мраке, то ли мотылёк чьей-то жизни бился о бархатные стенки тьмы, но жадные щупальца небытия отдёргивались, не будучи в силах утащить горячую человеческую душу в туман забвения.
…
– Жди меня, и я вернусь, - от хриплого шёпота Александра и его кривоватой ухмылки по сторонам пронёсся сдавленный стон удивления. - Всем смертям назло…
Глаза сами собой мгновенно закрылись - так резануло по ним показавшимся нестерпимо ярким, а на самом деле тусклым светом плафонов. И голый, обтекающий остатками надоевшей хуже смерти слизи человек, с невыразимым удовольствием почувствовавший обрушившийся на него водопад ощущений, медленно поднялся на дрожащие ноги и выпрямился перед перекошенными от страха и сомнения взорами. Они привычно ожидали встретить после пытки сумасшедшего или сломленное, молящее о пощаде жалкое подобие человека - а перед ними вставал титан, от одного только взгляда на которого вздрагивали в сладком ужасе небеса.
И гражданка Изельда Фирр, с лёгким сердцем определившая в карцер столь не понравившего ей дерзкого и непокорного раба, так и не смогла с должной твёрдостью произнести положенные слова:
– Наказание раба исполнено, и я надеюсь, что урок пойдёт на пользу… - нет, не пойдёт - женщина ощутила то с необыкновенной ясностью.
Равно как и столь ощутимое, исходящее от навевающего непонятную дрожь гиганта чувство если не ненависти, то снисходительного презрения точно. Да откуда мелкого пошиба охраннице знать о нелёгком интернатовском детстве, где своё "я" приходилось отстаивать не только спорами и не только кулаками - всей твёрдостью души? Невдомёк были ей и преодолённые хитроумные каверзы, щедро подбрасываемые неугомонными особистами во главе с гораздым на пакости, приснопамятным Евсеевым…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
